Чтение онлайн

Второй этаж – это одна огромная комната. Люк открылся рядом с большим камином, даже не камином, а простым очагом, гигантский зев которого почти такой же, как ворота гаража внизу. Очаг пуст, черен, пол перед ним обит железным листом, сбоку, в железной стойке, орудиями пыток торчат кочерга и щипцы, в глубине над тонким слоем старой золы, можно заметить решетку для мяса. Напротив очага стоят два кресла, ковровая их обивка вытерта, а с подлокотников свисает рваной бахромой, между креслами уместился низкий китайский столик из черного лака с перламутром, а у подножья кресел лежит старая, в плешинах шкура бурого медведя без головы и когтей, обшитая по краю темно-красным сафьяном.

За креслами, в глубине, стоит несообразно большой даже для этой комнаты стол – необъятной ширины и четырехметровой длины толстенная почти черная доска на четырех резных колоннах. У торцов стола стоят два стула с высокими прямыми спинками и кожаными сиденьями, окаймленными частой строчкой медных гвоздей.

А за столом, у дальней стены, уже почти невидные в затененном ставнями пространстве, – бюро со множеством ящиков, закрытых складными пластинчатыми шторами, узкий тяжелый табурет перед ним, и дальше вдоль той же стены буфет с толстыми фасеточными стеклами в свинцовых переплетах, закрывающими его боковые шкафчики, с полувыдвинутой столовой доской, на которой нагромождены медные сковороды с обгоревшими деревянными ручками, фаянсовые вазы на высоких ножках, зеленые кривоватые бутылки и темно-красные, вспыхивающие от случайного света кубки с глубокой резьбой.

От этой дальней стены, над бюро и буфетом, простираясь над всем пространством комнаты до стола, нависают деревянные антресоли. Ведет туда лестница, тоже, как и из гаража, винтовая, но из светлого дерева. Антресоли огорожены такой же светлой деревянной балюстрадой со столбиками-бутылочками. В глубине антресолей можно увидеть низкий диван со множеством цветных подушек.

Опираются антресоли на уходящие в стены толстые балки – такие же растрескавшиеся, как и в первом этаже. Балки эти перекрещиваются над всею комнатой, на них лежат крашенные белым доски потолка, с одной из балок над столом свешивается кованая люстра красной меди.

На стенах – между золотыми толстыми занавесками, закрывающими изнутри окна, так что только тени от пластинчатых ставен немного пробиваются – висят большой крест, зимний городской пейзаж и винтовка.

Больше в комнате ничего нет...

А, еще несколько стопок книг на полу возле бюро...

Он уже спал и видел сон – всегда один и тот же, между шестью и семью, перед окончательным утренним пробуждением.

Дом этот особенно хорош тем, что, если закрыть ворота гаража, он превращается в крепость, полностью отделенную от внешней жизни.

Например, можно взъехать по узкому, извилистому, потрескавшемуся и уже проросшему травой асфальту на скалу, ревя мощным мотором, сверкая под вечным солнцем фарами, и спицами, и крылатым человеком на радиаторе, вогнать машину в открытые вовремя ворота гаража, выпрыгнуть, потащить, задыхаясь, створки ворот на себя, заложить изнутри в пазы и скобы тяжелый засов, взбежать по лестнице, пригибаясь, поворачиваясь и скользя по металлу ладонями, сорвать со стены винтовку, рвануть от себя скобу, загоняя одновременно патрон из подствольного магазина в ствол, стать у стены между окон, осторожно отвести в сторону золотистую занавеску и глянуть в щель между стальными пластинами ставня.

Разбитая дорога пуста. Справа, от моря, поднимается сияние, слева падает прозрачная тень от сосны. Постепенно приближается звук, и вот на дороге появляется черный, жарко блестящий под солнцем лаковой плоской крышей автомобиль, высокая, тяжело дышащая колымага.

Тогда остается только повернуть одну, специально приспособленную планку ставня вокруг ее оси, чтобы увеличилась щель, чуть-чуть, чтобы не сверкнул на солнце, выдвинуть в эту щель ствол – и ждать.

Собственно, ради этого и нужен дом.

Женщина же будет сидеть на стуле с высокой спинкой у дальнего от окна торца стола, а кошка будет медленно идти по столу от нее к стрелку, и спрыгнет со стола, и потрется об ноги, выгибаясь и даже привставая, отрывая передние лапы от пола, чтобы показать, как ей хорошо в тепле и с ее людьми. Полосы солнца из щелей ставня – одна шире других – лягут через всю комнату, контрастнее станут светлые и темные пятна на кошачьем переливающемся теле, и женские волосы сверкнут латунной зеленью.

Этим впечатлением можно будет удовлетвориться и уж не оглядываться.

Он просыпался затем около семи. Как всегда, наиболее отвратительным было бритье. Кофе без сахара сильно горчил даже из самой лучшей кофеварки, а сладкий он не пил – после вечернего питья сладкое было невыносимо. Стоило подняться, как печень отступала, аллохол принимал скорее для порядка. Сыр царапался – настолько был сух, но надо было всё же что-нибудь съесть до первой сигареты, это он старался соблюдать.

Приятные минуты наступали, когда повязывал галстук, это было безусловным развлечением. Обязательный темный костюм был особенно хорош потому, что позволял любые варианты: клетка, косая полоска, горох, цветок, загогулины «турецких огурцов»... Красное, зеленое, лиловое, желтое... Черное пальто приходилось чистить перед самым выходом – оно собирало нитки и пушинки со всего дома.

Шофер здоровался слишком фамильярно, но с этим уж нельзя было ничего поделать, это изменится лет через десять. Охранник сидел, как положено, на переднем сиденье, вполоборота к окну, был виден его полупрофиль, сильно скошенный подбородок над воротом кожаной, стоящей колом куртки.

К служебному подъезду приходилось пробираться особенно осторожно: к обычной грязи здесь добавлялся строительный мусор, всё никак не кончался ремонт. Вокруг громоздились циклопические морские контейнеры и ящики из-под оборудования и мебели. Охранники в дверях на «здравствуйте» отвечали вежливо, но с именемотчеством, однажды он сказал помощнику, что предпочел бы «господин президент», но натолкнулся на такой отчаянно непонимающий взгляд, что продолжать не стал.

Он никогда не пользовался лифтом и шел на свой последний этаж, автоматически отмечая грязные следы на ковре парадной мраморной лестницы, засыхающее в кадке лимонное деревце на площадке и слишком оживленные голоса, доносящиеся из-за стеклянной стены на этаже компьютерщиков.

Потом он садился за стол.

И день продолжался.

Так было всегда, и сегодня тоже.

До обеда он успевал позвонить ей хотя бы раз.

Он позвонил ей и сегодня – часов в одиннадцать. Не ответила. Он попытался вспомнить, не собиралась ли она куда-нибудь выйти, но не вспомнил. В двенадцать началось совещание с управляющими, собранными изо всех филиалов. В четверть второго он вспомнил, что так и не дозвонился, и, не переставая орать на идиота из Заречного отделения, ткнул в кнопку – номер был в телефонной памяти. Она не ответила.

В два он сказал, что едет на деловой обед, и спустился со своей верхотуры лифтом. В кабине испуганные девочки из отдела главного экономиста поздоровались хором и замолчали, глядя перед собой. Он отпустил шофера, сел, пристегнул ремень, повернул ключ. Охранник плюхнулся на сиденье рядом, дожевывая незаконченный обед. «Не надо, – сказал он, – не спешите. Идите, допейте свой кофе, я поеду один...» Недоверчиво косясь, парень открыл дверцу. «Только оставьте мне, – закончил он, – эту... эту вашу штуку...» Охранник был дисциплинирован и знал порядок, но слишком дорожил своим местом – нигде не получил бы столько. Кроме того, он знал, что у шефа разрешение тоже есть. Поэтому колебался недолго, открыл перчаточный ящик, неизменно называемый им «бардачок», и, мгновенно выдернув из-под мышки, сунул туда свой пистолет.