Чтение онлайн

Для Цилы, наверное, вот тот милый платочек с лиловым корабликом посередине; на кораблике стоят, обнявшись, парень и девушка и смотрят куда-то вдаль. Изумительно красивый платочек!

Миши получит в подарок губную гармошку. Не настоящую — увы, на такую денег не хватит, — а так, только игрушечную безделку. Он ведь все равно постоянно мурлычет что-то себе под нос, так пусть уж лучше на гармошке пиликает. Отцу она купит почтовый набор, а то у них в доме вечно не на чем написать письмо, и отец под этим предлогом редко пишет споим трем братьям, хотя и очень любит их. Маме — крошечную рождественскую елочку. В «Резеде» таких не было, там все большие и настоящие. А эта из цветного картона, но зато наряжена, как настоящая, — со свечами, крошечными золотыми подковками, пряниками, звездочками и стеклянными шарами в бусинку величиной. Но больше всего из украшений на елочке было сердечек из золотой и серебряной фольги, раскачивающихся на бумажных ветвях. У подножия елочки — сверкающий, как хрусталь, искусственный снег.

В больнице теперь сидел другой сторож, не тот, что утром, но когда он понял, что Бори и не собирается проситься наверх, а только хочет оставить матери передачу, сразу подобрел. Он внимательно посмотрел на красивую елочку, потом переспросил:

— Для Штефани Иллеш, на четвертый этаж? А от кого, если больная поинтересуется?

— От младшей дочери.

«Видно, здорово устала эта младшая дочь», — подумал сторож, заметив, какой тяжелой походкой шла Бори через вестибюль на улицу.

Когда Бори подходила к дому, оба окна были плотно занавешены, а в кухонном окошке не было света. Бори вошла, включила в передней электричество, повесила пальто на вешалку. На кухне никого, только на столе остатки праздничного ужина, да в мойке груда грязной посуды. «Поужинали без меня!»

Из комнаты слышался разговор, шаги. Значит, все там, в сборе. На кухне — запахи пирога, жаркого, праздничного пиршества и… благодатная теплынь. Бори отворила дверь, остановилась на пороге.

Из комнаты потянуло стеарином свечей и серой, от сожженных бенгальских огней. На круглом столике стояла елочка — красивое полуметровое деревце (елки, с тех пор как Цила вышла замуж, она привозила из своего Мишкольца). Давно уже погасли свечи на ней. Под елкой груда подарков; даже стиральная машина красовалась у стола, словно и мама могла любоваться предназначенным ей подарком.

Тетя Гагара, восседавшая на мамином стуле, обеспокоенно взглянула на Боришку, хотела было встать ей навстречу, но сидевший рядом отец удержал ее за руку.

— Так вот я и говорю своему меньшому брату: зачем ты сына силком на врача учиться заставляешь, коли он кровь видеть не может? Для чего идти ему непременно в доктора, ежели он и какому-нибудь другому делу может обучиться?

— Здравствуйте, — сказала Бори.

— Сервус, миленькая, — пролепетала тетушка Гагара.

Миши сосал конфету и даже не ответил на приветствие, Цила молча покачала головой недоуменно, с укоризной, огорчением. А отец вообще будто не заметил ее появления. Бори окинула взглядом стол, на котором складывали подарки — для каждого на строго определенном месте. Ее уголок на столе пуст: никто не подарил ей ничего.

Ну, что ж, выходит, для нее праздник уже миновал. Бори постояла еще несколько мгновений на пороге, прижимая к груди свои никому не нужные дары в нарядной бумаге, потом повернулась и ушла на кухню. Здесь она убрала подарки, которые стоили ей целого трудового дня, в ящичек тумбочки. Не станет же она вот сейчас навязывать всем знаки своего внимания, отцу — почтовый набор, сестре — платок с корабликом, Миши — игрушечную гармошку? Смешно!

Она взглянула на грязную посуду в мойке и вдруг почувствовала сразу все — и усталость, и голод, и глухую обиду. Туда, к ним, ей нельзя. Там с нею не хотят разговаривать, даже знать не хотят; там сидят счастливые и довольные люди, которые имеют право праздновать.

На плите в большой кастрюле нагрета вода для мытья.

Бори попробовала ее пальцем и отдернула руку. Еще очень горячая. Кто-то собирался мыть посуду.

Впрочем, зачем теперь станут мыть посуду Цила или Гагара. У них праздник!

Бори налила в мойку горячей воды и принялась за посуду. Голод, только что мучивший ее, прошел. Она работала быстро и старательно. Раньше ей никогда не приходило в голову, что работа может утешить, помочь забыться.

Скрипнула дверь. Донесся голос тети Гагары:

— Я только на минуточку в ванную.

Но тетушка не пошла в ванную комнату, а остановилась перед Боришкой на пороге кухни. Бори вытирала уже последнюю тарелку.

— Где ты пропадала? — спросила тетушка Гагара.

«Где? — думала Бори, глядя на нее, единственного человека, кто пожелал говорить с ней. — Не все ли равно теперь?»

— Ходила по городу… покупала…

— Знаю, отец говорил. Он тебя трижды видел: на Рыбной площади, в Хлопушечном переулке и на Стружечной.

— Была там… Мог видеть.

Тетушка Гагара стояла, не зная, что же делать дальше. Ее в свое время воспитали так: виновата — проси у старших прощения.

— Может, тебе попросить прощения?

Бори покачала головой. Ее же никто не спросил, не выслушал, где была, что делала. Начали праздновать без нее. Так чего же ей оправдываться? Они уже вынесли свой приговор.

Бори опустилась на табурет, а голову откинула на спинку маминого кресла. Тетушка Гагара вздохнула, вернулась в комнату.

— Я не могу, — донесся оттуда голос Цилы, — не могу, папа!

— Сможешь! — прикрикнул отец. — Я не намерен воспитывать гуляк. Вытерпишь!

Цила потупила голову. Миши встал, положил руку на плечо отцу. Он редко о чем просил, да и то больше за других, чем за себя. Но Миши не мог видеть Цилу огорченной. И отец понял, что все против него. Он встал и пошел на кухню. Но там уже не с кем было строго разговаривать. Боришка спала в мамином кресле, вытянув ноги на табуретку.

— Вот вам, смотрите! Как же, станет она горевать! — сухо сказал отец. — Явное раскаяние! Доставай-ка, дочка, карты.

Тетушка Тибаи, я знаю, тоже заядлая картежница. Сегодня играем на деньги. Обчищу вас всех до нитки.

Цила взглянула на отца. Когда он бывал в хорошем настроении, он тихо мурлыкал что-нибудь себе под нос. Таким же вот шумным и задиристым он становился, когда его кто-нибудь крепко обижал.

Гагара сняла с крючка свою бекешу и накрыла ею Боришку. Отец сделал вид, что он этого не заметил. Хотя он все-все, конечно, видел. Широко распахнул дверь и с шумливой учтивостью пропустил вперед тетю Гагару и дочь. А вид у него был такой печальный, что Циле было больно смотреть на него.

В доме Галамбош уже не было ни большой елки, ни маленькой на столе. Но стол был накрыт на двоих! На двоих. А сама она сидела на кухне и прислушивалась к шагам за дверью. Руки ее, поднявшие за нелегкую трудовую жизнь столько бидонов с молоком, отрезавшие столько половинок и четвертинок хлеба, теперь покоились на коленях. Вот на первом этаже их старинного дома хлопнули одна за другой сразу три двери, затем дважды ее обманули шаги на лестнице: всякий раз это были всего лишь возвращавшиеся домой соседи. Галамбош, может быть, впервые в жизни сидела вот так и отдыхала. Но сегодня уже все дела были давным-давно переделаны, обед готов, не нужно никуда спешить, можно начинать праздник. Она ждала наступления праздника, не зажигая света. Сидела в темноте и смотрела через маленький квадратик кухонного окна, как во дворе танцуют вокруг фонаря снежинки.