Чтение онлайн

–  Как Валя?

–  Вышила новый коврик.

–  Молодчина! Как тетя Дуся?

–  Дремлет и причитает!

–  Как директриса?

–  Закатала на Новый год сто банок клубничного компота. Будет пир.

–  Зинуля моя как?

–  Нормально.

–  Стихи учит?

–  Да.

Лена удивленно взглянула на Веру Ильиничну: ее лицо странно напряглось. Но тут же стало прежним. Теперь расспрашивала она. Про здоровье. Про новые книги, которые Лена прочитала.

–  О-о!
– застонала Лена.
– Расскажи, мамочка, про Оскара Уайльда! Я прочла «Портрет Дориана Грея», и там такие ужасные выражения! «Лечите душу ощущениями, а ощущения пусть лечит душа».

Вера Ильинична улыбнулась.

–  «Преступной юности моей». Так, кажется? Видишь, и Пушкин себе позволял.

–  А сегодня было солнечное затмение. Ты знаешь?
– Лицо классной мамочки снова изменилось, но Лена не требовала ответа. Ее распирало желание рассказать про Федора. Она перешла на шепот.
– Мне показывал его один мальчишка. По имени Федор. Мы смотрели на солнце сквозь закопченные стеклышки. И ты знаешь, - она крепко сжала руку учительницы, - мне вдруг стало холодно. Я просто вся окоченела.

–  И ты?
– испуганно воскликнула Вера Ильинична.

–  Да. Ты тоже мерзла?
– Но учительница не ответила, а Лена продолжала: - И вот папа пошел к Федору. Чтобы выручить его мать Она, кажется, растратила чужие деньги.

Вера Ильинична отодвинулась от Лены. Рассматривала ее с интересом. Потом прижалась к ней.

–  Елена прекрасная, - шепнула она, - ты что, влюбилась?

Лена замерла. Быстро закивала. И сказала жарко:

–  Да-да-да-да!

Пришел отец, они уселись за стол, пили чай с тортом, и Лена чувствовала, как Вера Ильинична удивленно разглядывает ее. Что страшного, пожалуйста, пусть разглядывает, но зачем отводить взгляд, едва только Лена посмотрит на учительницу?

Нет, что-то тут было не так. Может, она осуждает, как и мамуля? Но Вера Ильинична прятала взгляд не всегда. Лена встречалась с ее карими горячими глазами, улыбающимися ей открыто и ясно, и чувствовала, что ее не осуждают, а напротив. Какие-то другие взгляды прятала учительница.

Мама пошла ее провожать. Лена осталась с отцом. Деньги он отдал и был чем-то доволен, все улыбался. А мамуля не знала, что разговоры под голубятней слышны в комнате. Словно нарочно, они остановились с Верой Ильиничной именно там.

–  Знаете, - говорила мама, - у меня порой такое впечатление, словно Лена старше меня.

–  У меня тоже, - ответила учительница и добавила, помолчав: - Может, так и есть? Знаете, я терялась с ними первое время. Совсем не похоже на обычную школу. Там еще подчас живы неискренность, ложь, фарисейство. В этом интернате - обостренное чувство правды. Пусть больной, пусть тяжелой, но правды. Честность до конца.

–  Ох, - вздохнула мама, - меня иногда так пугает эта честность.

–  Пугаться нельзя, - ответила Вера Ильинична, - просто надо помнить: в школе больных детей начисто исключается ложь.

–  Ишь ты, расфилософствовались, - усмехнулась Лена.
– Будто здесь не могли. Папа, прикрой окно.

Отец неспешно встал, подошел к окну. И пока оно было еще открыто, Лена услышала, как сказала Вера Ильинична:

–  Лена… Она могла бы быть Ульяной Громовой, Любовью Шевцовой, понимаете? Великолепный человеческий материал! Какая духовность!
– Учительница помолчала. И воскликнула: - Где же справедливость? Почему лучшие больны, а худшим ни черта не делается?

Отец плотно затворил окно и, смеясь, обернулся к Лене.

–  А вот с этим, - сказал он, - я не согласен.

В понедельник Федор проснулся от непонятной тревоги.

Родители уже ушли - отец на стройку, мать на свою базу, веселая оттого, что обошлось и деньги они собрали.

Федор проснулся, когда они собирались, поглядывал спросонья на радостную мать и бодрого отца, а у самого что-то ныло под ложечкой, какая-то была тревога.

Когда родители ушли и в комнате стихло, он услышал неясные ноющие звуки, как будто в луже застряла машина и никак не может выбраться.

Федор встал, умылся и вышел на улицу.

Лето подходило к концу, и, хотя до осени было еще далеко, колючую, жесткую траву и пыльную дорогу усыпали жухлые листья тополя. Было безветренно, в блеклом голубом небе неярко светило солнце, пыльные акации, отделявшие райончик от шумных улиц, посерели и обвисли. И все-таки воздух тут особенный, как в деревне, - настоянный запахом травы и горьковатым ароматом флоксов, цветущих в палисадниках.

В тишине снова что-то зарокотало, и Федор опять забеспокоился: звук этот доносился не с шумных городских улиц, а из-за соседних бараков. Он двинулся туда, обогнул один, другой дом и увидел, что возле барака, такой же двухэтажной засыпухи, как и у них, стояло сразу несколько машин и возбужденные, какие-то нервные жители перетаскивали в них свой скарб.

Поблизости тарахтел бульдозер. Федор осмотрел улицы внимательнее и увидел людей с рейками и теодолитами, не одну пару, - ведь они работают в паре, техник и рабочий с рейкой, - а много таких пар, движущихся неспешно, но как-то упорно, как-то уверенно и настойчиво.

В оживленной толпе грузчиков сверкнула лысина отцовского друга детства Егора, и Федор, лавируя среди сундуков, столов и буфетов, подобрался к нему.

–  Кончено, - крикнул Егор, промокая платком лысину, - переезжаем в новый дом.

–  Все сразу?
– удивился Федор.

–  Совпало!
– крикнул тот.
– Дом-то сносить будут. И вас снесут. Всех снесут. Построят башни. Гостиницу, кажется.

Федор кивнул, отошел в сторону, сравнивая копошащихся, тянущих свои шмотки людей с муравьями, у которых разорили дом, и понял, отчего его тревога.

Он подошел к человеку с теодолитом. Усатый парень махал то одной рукой, то другой, что-то записывал в тетради и на Федора покосился с превосходством.

–  Что тут будет?
– спросил Федя.

–  Площадь, - охотно ответил парень, - фонтан, цветник с голландскими тюльпанами.
– Он прищурился, оглядел дома и прибавил: - Построим вместо ваших халуп отель, кинотеатр, универсам. Картинка будет - загляденье!
– И удивился: - Слушай, все радуются, а ты чего?..

Федор отошел в сторону. Значит, видно даже по лицу, что он расстроился. В самом деле, он, лысый Егор, тут всю жизнь прожил, а радуется, что их барак снесут: еще бы, в новом доме и ванна будет, и отдельная кухня. Вот только знать никто друг дружку не станет. В одном подъезде будут жить, а здороваться не станут, потому что чужие. В Федином классе учились двое ребят. Учились и жили в одном подъезде, а узнали об этом только через год - ни разу за год не встретились: шутка ли, домина - шестнадцать этажей.