Денис Давыдов (Историческая хроника)
Шрифт:
Денис случайно получил возможность наблюдать жизнь верхушки столичного общества. Вскоре он почувствовал, как далеки и чужды для него интересы этих вельможных, надменных и надутых господ.
Особенно часто приходилось видеть старшего брата хозяина, обер-гофмаршала и директора императорских театров Александра Львовича Нарышкина. Кругленький, румяный, напомаженный и надушенный, он, словно колобок, катался по гостиной, разнося свои каламбуры и заранее подготовленные mots (словечки). Александр Львович быстро прожил огромные средства и постоянно находился в долгах. Это обстоятельство потешало его, как ребенка. Каламбуры чаще всего касались собственных долгов. И быстро надоедали.
Рассказав, как дорого ему стоит какой-нибудь бал в честь именитого гостя, Александр Львович, разводя короткими ручками и давясь от смеха, восклицал:
– Это было моим долгом, господа, но я все это сделал в долг.
Постоянные посетители салона не представляли никакого интереса. Смешно было слушать, с какой важностью надутый, как индюк, камергер Загряжский и старый, полуглухой сенатор Свистунов, известные своим чванством и скудоумием, рассуждали о политике «корсиканского злодея» Бонапарта, ставшего в мае 1804 года французским императором Наполеоном. Смешно было наблюдать, как молодился и пыжился пожилой, некрасивый, с брюшком и на тонких ногах, церемониймейстер императорского двора граф Иван Степанович Лаваль. Озорные стихи сами так и лезли в голову Дениса. В конце концов от соблазна он не удержался, и новое шуточное стихотворение «Сон» пошло в переписку.
Впрочем, иногда в салоне Марии Антоновны появлялись и такие гости, знакомство с которыми Денис считал для себя за особую честь.
Однажды он и Борис Четвертинский зашли к Марии Антоновне раньше обычного. Приняв их по-родственному – в своем будуаре, она с лукавой улыбкой сказала:
– Ну, мои мальчики, сегодня, кажется, вы останетесь довольны… Будет некто для вас интересный!
– Ты интригуешь нас, Мари! Кто? – не выдержал Борис.
Мария Антоновна рассмеялась:
– Московский митрополит…
– Мари, душенька, мы с Денисом на колени встанем, – упрашивал брат. – Назови хоть первую букву фамилии.
Мария Антоновна осталась непреклонной. Молодые гвардейцы потеряли покой, тщетно строя догадки. Наконец, когда гости собрались и вечер был в разгаре, осанистый ливрейный лакей доложил:
– Князь Петр Иванович Багратион.
Дениса обдало жаром. Этого он никак не ожидал. Любимец Суворова! Тот самый Багратион, который дрался как лев в горах Швейцарии! Денис еле сдерживал волнение.
Князь Багратион вошел. Он был в узком генеральском мундире, украшенном несколькими орденами, и казался значительно моложе своих сорока лет. Черные кудри, серебрившиеся кое-где у висков, тщательно подстриженные бакенбарды, быстрый взгляд огненных глаз, большой, с горбинкой нос придавали лицу величественное выражение. Приветливо всем поклонившись, Багратион легкой, скользящей походкой направился к поднявшейся навстречу Марии Антоновне.
– Простите великодушно за опоздание, богиня, – поднося ее руку к губам, сказал любезно Багратион.
– Это надо заслужить рассказом хотя бы об одном из ваших славных подвигов, mon cher prince, II – ответила с восхитительной улыбкой Мария Антоновна.
– О, я плохой рассказчик, – отозвался князь. – Кроме того, милая Мария Антоновна, а vous je puis l'avouer, III истинные подвиги военные чаще всего совершаются не генералами, а нашими чудо-богатырями солдатами. Вот кто достоин удивления! И право, господа, – обратился он к гостям, – русские штыки, прорвавшиеся через Альпы, кажутся мне более грозной силой, нежели все таланты господина Бонапарта…
II
Мой дорогой князь (франц.)
III
Вам я могу признаться (франц.)
Багратион сел в кресло, слегка вытянул левую ногу. Его окружили, завязался оживленный разговор.
Главной темой было обсуждение вопроса о возможной военной коалиции России, Австрии, Англии и Пруссии против узурпатора Бонапарта, каким считали коронованного недавно повелителя французов. Все знали, что отношения России и Франции обострялись с каждым днем. Расстрел в Венсеннском замке герцога Энгиенского, произведенный по приказу Бонапарта, казалось, переполнил чашу терпения. Русский двор находился в трауре, враждебных чувств к Бонапарту царь не скрывал 8 .
8
Узнав о расстреле герцога Энгиенского, арестованного по приказу Наполеона на территории независимого Баденского герцогства, Александр послал в Париж протест против нарушения международного права. Наполеон ответил, что герцог был замешан в заговоре против его жизни, при этом ядовито намекнул, что он, Наполеон, не стал бы протестовать, если б Александр, хотя бы на чужой территории, арестовал убийц своего отца. Наполеон, конечно, хорошо знал, что Александр сам принимал участие в убийстве отца и ни тронул пальцем ни одного из заговорщиков. Понятно, что намек на отцеубийство смертельно оскорбил императора Александра. Но тогда, разумеется, об ответе Наполеона знали лишь немногие.
Разделяя общее мнение о неизбежности войны с Бонапартом, Багратион задумчиво сказал:
– Я не искушен в политике, господа… Но я никак не могу забыть австрийского вероломства, коему обязаны мы швейцарскими тягостями. Я, признаюсь, не питаю особого доверия и к английским добрым намерениям. Зато твердо верю в одно. – В глазах князя вспыхнул огонек: – Верю… ежели государь прикажет… наша армия, сильная духом суворовским, с честью выполнит свой долг, господа!
Багратион вскоре откланялся, уехал. А Денис долго еще находился под впечатлением этой встречи. Близость войны, о чем все кругом говорили, наполняла душу волнующим, радостно-тревожным чувством. Вот оно, вот оно, поле славы! Эх, кабы послала судьба счастье попасть под команду Багратиона!
Менее всего думал Денис о том, что жизнь его снова может круто измениться. И конечно, не знал, что судьба его висит на волоске и решается во дворце.
… Басни и последнее стихотворение Дениса Давыдова лежали на письменном столе императора Александра. В стихотворении «Сон», положим, ничего предосудительного царь не обнаружил. Задевались, правда, почтенные особы, но… это еще можно простить. Александр снова взял со стола листок бумаги, поднес к близоруким глазам. Стихи были старательно, крупно переписаны. И фамилии, скрытые Денисом под начальными буквами, услужливо для ясности расшифрованы. Государь прочитал:
Кто столько мог тебя, мой друг, развеселить?От смеха ты почти не можешь говорить.Какие радости твой разум восхищают,Иль деньгами тебя без векселя ссужают?Иль талия тебе счастливая пришлаИ двойка трантельва на выдержку взяла?Что сделалось с тобой, что ты не отвечаешь?– Ах! Дай мне отдохнуть, ты ничего не знаешь!Я, право, вне себя, я чуть с ума не сшел:Я нонче Петербург совсем другим нашел!Я думал, что весь свет совсем переменился:Вообрази – с долгом Нарышкин расплатился,Не видно более педантов, дураков.И даже поумнел Загряжский, Свистунов!В несчастных рифмачах старинной нет отваги.И милой наш Марин не пачкает бумаги,А в службу углубясь, трудится головой:Как, заводивши взвод, во время крикнуть – стой!Но больше я к чему с восторгом удивлялся:Копьев, который так Ликургом притворялся,Для счастья нашего законы нам писал,Вдруг, к счастью нашему, писать их перестал.Во всем счастливая явилась перемена,Исчезло воровство, грабительство, измена,Не видно более ни жалоб, ни обид,Ну, словом, город взял совсем противный вид.Природа красоту дала в удел уроду,И сам Лаваль престал коситься на природу,Багратиона нос вершком короче стал,И Дибич красотой людей перепугал.Да я, который сам, с начала свово века,Носил с натяжкою названье человека,Гляжуся, радуюсь, себя не узнаю:Откуда красота, откуда рост – смотрю;Что слово – то bons mots, что взор – то страсть вселяю,Дивлюся – как менять интриги успеваю!Как вдруг, о гнев небес! вдруг рок меня сразил:Среди блаженных дней Андрюшка разбудил,И все, что видел я, чем столько веселился, —Все видел я во сне, всего со сном лишился.Дочитав стихи, Александр покачал головой и неожиданно улыбнулся. Вспомнилась глупая, самонадеянная физиономия сенатора Свистунова, представилась смешная фигура графа Лаваля… За эти стихи взыскивать с автора не собирался. Совсем иное дело с баснями, в особенности с той, что называется «Голова и Ноги»… Четыре строки, которые он запомнил, звучали, как дерзкое предупреждение ему Самому:
«Коль ты имеешь право управлять,Так мы имеем право спотыкатьсяИ можем иногда, споткнувшись – как же быть, —Твое Величество об камень расшибить».