Чтение онлайн

Спохватившись, ощупал карманы. Деньги оказались на месте, но зато нигде не попадалась корочка удостоверения. Пошарив рукой вокруг, наткнулся на валявшуюся на полу сумку. Все цело, кроме бутылки водки. Однако запах спиртного вокруг стоял такой устойчивый, что Борис потрогал свою одежду. Так и есть, водку вылили на него самого, когда он был без сознания. Вот сволочье! Но и он тоже, конечно, хорош: позволил кому-то стоять у себя за спиной. Да еще ручки-ножки берег, боялся набить синяки. Посадили ему. На физиономию. Нужно будет видеть, каким он завтра утром явится на службу.

Осторожно прислушиваясь к себе, Борис размялся, прошелся по вагону. Глаза постепенно привыкали к темноте, и уже различались вагоны на соседних путях. Еще раз пошарив по полу в поисках удостоверения, решил идти в последний вагон, чтобы оттуда выбраться на станцию. Электричка шла до Малоярославца, значит, он скорее всего в этом городе. Который час?

Вскинул руку. И новая боль пронзила тело – часов не оказалось тоже. Надиных часов! Это, несомненно, оказалось самой существенной потерей: исчез подарок, что все эти годы связывал его с той, которую любил и любит. А сам побит и запихнут под лавку. Да и вся удачливая на первый взгляд его служба тоже представилась мифом – ведь ни семьи, ни дома, ни теперь уже и армейских погон.

И в этот момент все, что держалось в нем все эти годы под стальным обручем, что сдерживалось и не подпускалось к размышлениям, прорвалось. Захотелось застонать, дать вырваться боли вместе с этим стоном. Слезам дать вырваться, а вместе с ними – и накопленному за все эти годы отчаянию. Ему некому было нести свои печали и радости. Его домом была собственная душа, собеседником – тоже душа, и вот и она переполнилась через край, выплеснулась наружу.

Не о мщении рыдал-думал Соломатин – эти подонки из электрички почему-то даже не вспоминались. Не в них была суть.

О потерянном и не приобретенном взамен думалось в раскалывающей от боли голове. О том, что даже и сейчас некуда и не к кому просто постучаться в дверь. Он никогда не думал, что, кроме свободного рая, одиночество еще несет в себе такую же равную долю ада.

И поняв, что идти все равно некуда, что утра придется дожидаться в любом случае, бросил сумку под голову и лег на лавку. Его дом там, где застала ночь. Утром разберется, что к чему. А скорее всего ни в чем он разбираться не станет. Раз допустил, что его смогли ударить, то теперь и валяйся на лавке с побитой мордой. Наука на будущее.

На удивление, он почти сразу уснул – наверное, сам организм требовал отдыха после ударов по голове. Провалился в манящую темноту, предвкушая, что как раз там, в темноте, может прийти успокоение. А именно его он жаждал больше всего.

Но оттуда, из лечебной пустоты и легкости его вновь грубо, насильно вырвали, встряхнули. С усилием и сожалением расставаясь с полузабытьем, Борис приоткрыл целый глаз. Успокоенно тут же прикрыл его, рассмотрев серую милицейскую форму. К встрече с новыми или с теми же самыми подонками он не был готов, он бы и не успел собраться, чтобы принять бой, – отделали бы как отбивную. А милиция – это почти хорошо…

– Встать! – властно потребовал зычный, совсем не утренний голос.

– Я свой, – попытался смягчить крик команды Борис, привставая с сиденья.

Однако его буквально сдернули с лавки. Схватив за подбородок, прижали голову к спинке сиденья. Удар пришелся по старой ране от бутылки, и он невольно застонал.

– Он? – спросил второй совсем молоденьким голоском.

– О-он! – уверенно протянул, не боясь нарушать утреннюю тишину, первый бас. – Докладывай «Первому».

– «Первый», «Первый», я – «Седьмой». Подозреваемый задержан в электричке. Как поняли, прием.

Наверное, связист пришел в милицию совсем недавно, потому что доложил не развязно-пренебрежительно, как привык слышать Борис переговоры милиционеров друг с другом, а по всем правилам армейского связиста. Только при чем здесь подозреваемый? И кто подозреваемый? Он? В чем?

Он открыл глаз, попытавшись что-либо понять больше, чем услышал. Милиционеры – один усатый и жирный, как боров, и второй, еще совсем мальчишка, – с автоматами на изготовку и в бронежилетах поверх кителей стояли рядом, в готовности пресечь любое его движение.

– Я из налоговой полиции, – попытался объясниться Соломатин, но усатый перебил:

– Это мы знаем. – Он повертел в руках красную книжицу, и Борис узнал свое удостоверение. Только было оно почему-то подпалено со всех сторон. – Вставай. В отделении все выяснится.

– Да зачем отделение? – попытался остановить их Борис. Не хватало еще, чтобы через милицию выясняли в департаменте его личность. – Я приду в себя сам.

Милиционеры переглянулись: видимо, они говорили с задержанным о разных вещах и не понимали друг друга. Бронежилеты прикрывали погоны, и трудно было определить, кто они по званию. Хотя по наглости усатый мог быть сержантом. Сержант – это плохо. Это очень часто бездумный исполнитель, показывающий свое рвение перед любым начальством. А начальников у сержанта – хоть пруд пруди…

– Отставить разговоры! – словно для того, чтобы не разбивать стереотип, потребовал сержант. – Ты подозреваешься в убийстве киоскера, поэтому оставим объяснения для следствия.

В убийстве? Киоскера?..

– В убийстве? Киоскера? – Кажется, Моржаретов не только в словах, но и в интонации повторил Соломатина, когда Глебыч сообщил ему новость.

– Подозревается, – уточнил муровец. – Хотя многое против него.

– Что именно? – потребовал Моржаретов. Не потому, что при приеме Соломатина на службу именно он писал поручительство за него и в случае чего он же первый и пойдет на ковер к Директору. Он просто категорически, однозначно не верил в случившееся.

Торопясь, что Глебыч опередит, добавил самый, на его взгляд, веский аргумент:

– Между прочим, в Америке первый набор налоговой полиции был или расстрелян, или полностью скомпрометирован. И отбывал срок кто в тюрьмах, кто в забвении.

– Около сожженного киоска и трупа ларечника нашли его удостоверение.

– Его могли подбросить. – Моржаретов даже удивился такой мелочевке, на которую Глебов обратил внимание.

– В руках у погибшего парня была зажата разбитая бутылка водки. На ней – отпечатки пальцев Соломатина.

– Ее могли вложить в руку, – не думал сдаваться и начопер.

– У Соломатина ушиб головы, и предположительно, той самой бутылкой.

– Что еще? – не стал терять больше время Моржаретов. Звонок Глебыча застал его у порога – тот скорее всего хотел предупредить его раньше, чем новость пойдет гулять по самому департаменту.

– На месте трагедии нашли пуговицу.

– Которая, конечно же, оторвана как раз с рубашки Соломатина.

– С костюма. Вы же все там ходите в костюмах.

Моржаретов на этот раз ничего не ответил, хотя и про пуговицу можно было сказать, что она подброшена. Но слишком много набирается всяких деталей, которые ложатся в русло только что выстроенной легенды, на которые Глебов просто обязан был обратить внимание.