Чтение онлайн

— Эй, тьи Иванъ!..

— Я не Иванъ, а Гаврило!

— Ну, чортъ съ тобой, Гаврило, такъ Гаврило, какъ будто мн не все равно… Я только хочу сказать — подемъ со мной въ доктору. Онъ тебя осмотритъ и найдетъ, можетъ быть, средствіе, — сказалъ фельдшеръ.

— Проваливай своею дорогой!

Фельдшеръ съ недоумніемъ посмотрлъ на говорившаго.

— Будетъ тутъ болтать… садись, я тебя довезу.

— Нечего мн садиться. Знаю я васъ!.. Ишь гусь какой!

— Ты что же это, бревно? — сказалъ фельдшеръ сдержанно. — Я же теб хочу пользы, а ты лаешься! Вдь пропадешь ни за понюхъ!

— Много васъ тутъ шляется… проваливай! — мрачно сказалъ Гаврило.

Фельдшеръ даже позабылъ выругаться. Онъ подождалъ, пока Гаврило удалялся, постоялъ въ нершительности, слъ въ телгу и похалъ въ противоположную сторону, крайне недовольный собой и опечаленный.

Однако, впослдствіи вмшательство фельдшера положительно спасло Гаврилу. Безъ этого случая Гаврил не миновать бы Сибири или, по меньшей мр, арестантскихъ ротъ. Никому изъ окружающихъ въ голову не приходило, что это просто больной. Вс видли, что человкъ одурлъ, и не знали отчего. Къ этому времени Гаврило дйствительно сдлался невыносимымъ. Все лто онъ провелъ въ какомъ-то странномъ возбужденіи, отчего поступки его приняли безпокойный характеръ. Потерявъ, такъ сказать, свою точку, свою вру, онъ взамнъ ея не нашелъ ничего. Онъ уже совершенно потерялъ спокойствіе, и если иногда казался тихо настроеннымъ, то это было просто окаменніе. Онъ все куда-то порывался, что-то подмывало его. Напримръ, онъ измучился съ сномъ, которое онъ накосилъ въ Петровки. Сперва, какъ и вс люди, сложилъ сно на гумн, но вдругъ его это смутило, и съ сумасшедшею торопливостью въ половину дня онъ перетаскалъ сно на дворъ къ себ и сметалъ его на сарай. Но тутъ его опять встревожило, и онъ то же самое сно побросалъ опять на дворъ и засовалъ его подъ сарай. Можетъ быть, онъ еще куда-нибудь стащилъ бы его, но помшали другія хлопоты, столь же нелпыя.

Гаврило уже плохо владлъ собой и длалъ необдуманныя дла. Таковъ былъ его краткій разговоръ со старшиной, чуть-было не погубившій его. Обстоятельства этого дла крайне нелпы. Волостное правленіе вызывало Гаврилу для какихъ-то справокъ насчетъ его сына Ивана. Справки были пустыя. Гаврило долго не являлся на зовъ, можетъ быть, позабылъ его. Вспомнивъ, онъ безъ всякаго раздраженія отправился удовлетворить законное требованіе своего начальства. Передъ отходомъ изъ дома онъ даже нсколько оправился: пріодлся, пригладился и вообще велъ себя безупречно. Видъ онъ имлъ смирный. Явился въ волость совершенно равнодушно.

— Ты что тамъ ломаешься? — обратился къ нему старшина. — Я тебя сколько разъ требовалъ, а ты и ухомъ не ведешь. Ждать мн, что-ли, тебя, остолопъ?

— Самъ ты остолопъ, — равнодушнйшимъ тономъ возразилъ Гавряло.

Старшина посмотрлъ на присутствующихъ, какъ бы спрашивая: что это такое?

— Что ты сказалъ? — спросилъ онъ.

— А ты долженъ слушать, уши-то есть у тебя, — равнодушно отвчалъ Гаврило.

— Да ты какъ смешь грубить, негодяй? — взбшенно вскричалъ старшина.

— Самъ ты негодяй, — вспыхнулъ Гаврило и сразу потерялъ свой видъ, и принялся кричать, — Негодяй! именно негодяй! Вотъ теб и сказъ! А окромя того, обдирало! Всю волость ободралъ! Староста вонъ влопался ужь, а ты еще сидишь… Какъ ты смешь ругаться? Я теб дамъ, какъ срамить хорошаго человка!

Старшина бросился-было къ нему, готовый, повидимому, разодрать его, но овладлъ собой и только затрясся.

— Ребята… вали его! — слабымъ голосомъ выговорилъ онъ, обращаясь къ присутствующимъ двумъ-тремъ крестьянамъ. Т принялись исполнять приказъ. Гаврило, ужь не помня себя, схватилъ какую-то вещь въ руки и давай ей размахивать, обороняясь отъ нападающихъ. Впослдствіи ужь оказалось, что моталъ онъ огромнымъ сапогомъ, принадлежащимъ волостному старшин Конечно, отчаянная оборона только замедлила его взятіе, да еще, пожалуй, посадила дв-три шишки на головахъ нападающихъ, но не могла принести пользы. И тутъ никто не подумалъ, что взяли, избили, скрутили и посадили въ чуланъ нездороваго человка.

Дло, напротивъ, явилось серьезнымъ: «оскорбленіе словами и намреніе оскорбить дйствіемъ волостного старшину при исполненіи обязанностей службы». Старшина, впрочемъ, ршился сперва не давать хода этому происшествію и предложилъ, въ смысл мировой, высчь его, но Гаврило ничего не отвчалъ изъ чулана, и дло пошло дальше. Гаврилу увезли въ тюрьму, гд слдователь дятельно принялся разыскивать въ хворомъ человк преступную волю. А тмъ временемъ Гаврило все сидлъ, до той поры, пока не вмшалась его старуха.

Напередъ ошеломленная, она, однако, не упала духомъ, бодро кончила лтнія работы, начатыя мужемъ, и тогда ршилась все лишнее распродать или отдать на сбереженіе сосдямъ, дворъ припереть, избу заколотить, кое-какую живность порзать, чтобы свезти въ городъ для продажи. Только телку да безсмертнаго мерина оставить. Такъ и сдлала. Запрягла мерина и похала по свту добывать Гаврилу. Буквально по свту, потому что она не знала, гд онъ спрятанъ, у кого о немъ спросить и кому надодать просьбами; знала только, что надо хать въ тотъ городокъ, гд при трактир живетъ Ивашка-сынъ. Старуха съ мериномъ избороздила въ два мсяца осени тысячи дв верстъ. Нашла въ город, при помощи Ивашки, того слдователя, въ рукахъ котораго находилось дло Гаврилы, но слдователь прогналъ ее. Ей посовтовали обратиться къ самому губернатору, и она похала на мерин искать губернатора, объзжавшаго губернію. Но губернатора не увидала, и, чтобы она больше не надодала, ее прогнали. Посовтовали ей еще обратиться къ прокурору, и она тмъ же путемъ обратно похала въ городъ, но и прокуроръ ее не выслушалъ. Тогда она двинулась на неутомимомъ мерин назадъ въ деревню, чтобы попросить у общества одобрительнаго свидтельства о Гаврил, но міръ по ея длу не собрался; отдльные мужики хотя и жалли ее, но ничего сдлать не могли. Много она съ мериномъ изъздила лишняго. Но она врила, что мужа, по нездоровью, отпустятъ.

Случайно лишь встртилъ ее фельдшеръ и сильно заинтересовался разсказомъ старухи. Выслушавъ ее до конца. онъ далъ ей письмо къ своему доктору, съ приказаніемъ умно и толково разсказать ему все. Докторъ жилъ въ город въ это время, и старуха снова туда похала. На этотъ разъ она попала въ точку. Черезъ мсяцъ Гаврилу освободили, вслдствіе признанія его умственно разстроеннымъ. Много лишняго изъздила старуха съ мериномъ!

Когда Гаврило вышелъ изъ тюрьмы, онъ имлъ дйствительно видъ худой. Все семейство пожило вмст дня два, во время которыхъ Ивашка дятельно убждалъ отца бросить деревню и поступить къ его хозяину дворникомъ.

— Здсь, прямо сказать, спокойно. У насъ думать нечего. Бери свое, что теб слдуетъ — и шабашъ! Думать не объ чемъ! Живи, получай деньги, сколько должно и — шабашъ! — говорилъ Ивашка, раскрашивая трактирную службу,

Гаврило сначала слушалъ невнимательно, но, приходя въ себя, одобрительно кивалъ головой. Потомъ вдругъ обрадовался. Онъ заговорилъ, оживлъ, засуетился. Въ какой-нибудь часъ ршеніе его созрло: хать немедленно въ деревню и отпроситься у общества въ отпускъ, посл чего возвратиться въ городъ къ Ивашк. Повидимому, въ его голов моментально обрисовалась картина: взялъ лопату и вычистилъ, а посл того никакого больше безпокойства.

— И больше не объ чемъ безпокоиться? — радостно спросилъ Гаврило.

— Да о чемъ же еще?… Свое дло исполнилъ — и шабашъ! — еще разъ подтвердилъ Ивашка.

Гаврило запрегъ мерина въ сани (была уже зима), посадилъ старуху и похалъ въ деревню для раздлки съ ней. Но исторія мерина кончилась. По прізд домой, онъ понуро свсилъ уши. Когда Гаврило отвелъ его въ сарай, онъ не обрадовался и не сталъ кататься по назьму. Когда ему подложили соломы, чтобы онъ полъ, онъ отворотился, на-отрзъ отказавшись пить и сть. Видимо, онъ умиралъ. Къ ночи онъ легъ на землю, вытянулъ шею, ноги и хвостъ — и сдохъ. Только старуха поплакала надъ нимъ.

Но Гаврил ничего не было жалко. Напротивъ нсколько сосдей пришли провдать его, посмотрть; они уже слышали, что вся исторія съ Гаврилой случилась отъ хвори и теперь быстро собрались выразить Гаврил сочувствіе. Но Гаврило ихъ принялъ нерадушно. Его безпокойство снова стало возрождаться отъ вида родины. И воздухъ, и солнце, и поле, и людей, и свою избу, и дворъ съ назьмомъ, и сарай съ телушкой и курами, — все это онъ прежде любилъ, но теперь чувствовалъ одно безпокойство, припоминая т мученія, которыя онъ здсь претерплъ. Дла онъ живо покончилъ, кое-что продалъ, приперъ ворота, заколотилъ избу и пошелъ со старухой прочь.