Деревенские святцы
Шрифт:
Не стерпит сват, обидится:
— Косточку в горлышко вам, девушки.
Напрасно! Розыгрыши, насмешки заложены в самой обрядности чина.
Сговор окончательный, ударили родители по рукам, невесту в «большом наряде» впервые всенародно показывали жениху.
Перед выходом выданьица умывалась из братины «с серебра», когда в воду с вином бросали серьги, кольца, деньги, щепоть соли и кусочек хлеба: «Доброму человеку хлеба в рот, а злому-лихому соли в глаза»! Стояла невеста на скатерти, и вместо полотенца ей подавали утираться другую скатерть. Остатки воды разбрызгивались на девушек: счастливее замуж выйдете.
В большой наряд невесты, скажем, в Тарноге входили исподние рубахи (верхняя непременно изузорена древней орнаментальной вышивкой), гарусный или атласный сарафан, передник с кружевными прошвами, «рукава» — нечто вроде кофточки, длинный, разноцветных шерстяных нитей пояс. Голову венчал парчовый «головодец», поверх набрасывалась шелковая шаль, свисающая кистями до половины лица и ниспадающая по спине. Из украшений обязательны серебро, янтарь — бусы, броши, цепочки. Шею прикрывал шитый золотыми нитями «наборочник».
Разноцветье атласа, гарусников, белизна нарукавий, живые переливы серебра, благородная тяжесть темных, таинственно мерцающих янтарей — есть чем восхититься! Какая важность, если кое-что из «скруты» — наряда по деревням собирали?
После выхода «перед столы» с угощением свадебных чинов, даров им со стороны невесты — черед девичнику, веселью заполночь.
Набивалось в избу парней, девок, толпились любопытные — в сенях, на крыльце и то народ.
Сейчас у невесты проводы девичества, а однажды утром, в венчальный день будет с отеческим домом слезное расставание.
Охти мне, позабылася, Со окошечком не простилася! — Ты прощай-ка, окошечко, По названью колодное. Я под этим окошечком Чай пила да обедала. Охти мне, позабылася, Со окошечком не простилася! — Ты прощай-ка, окошечко, По названию кутнее. Я под этим окошечком Шила браны платочики И плела поясочики. — Ты прощай-ка, окошечко, По названию суточно, Я под этим окошечком В лапотки обувалася, На работу сряжалася.Хранить в памяти сотни стихов и не выбиться из роли, не сделать шага, противоречащего обычаям, порядку, — ну-ка, легко ли на глазах у придирчивых зрителей одолеть многодневный спектакль? Просто ли было выйти замуж девушке лет семнадцати?
Не игралось свадеб, повторявших одна другую, пусть строй, костяк оставался целостным, неизменным. Ничего напрокат — обряд разнообразили сваты и краснобай-дружка, невеста и ее «праворучницы»-подруги.
Лукаво блеснет из-под фаты глазок, выпевает, убивается страдалица:
Схоже красно солнышко, Любезный мой тятенька, Брал ты за себя родну мамушку, А меня выдаешь за чуж-чуженина, За леса дремучие, За болота зыбучие? Там медведица — зла свекровушка, Там медведь — свекор-батюшка.Сватья охнет:
— Клавдия, сызмала я тебя грубее доченьки не называла…
— Чш-ш, — толк ее локтем муж. — Клавдию не знаешь? Ишь, разыгралась, с ней не соскучишься!
В нашем захолустье долго-долго оберегались заветы старины. Свадьбы играли с песнями, причетами, шумно и людно.
Обряд упрощался, укорачивался и разом изник.
Колокольчики забрякали, Затопал вороной: Собирай, милашка, вещи, Я приехал за тобой.По Покрову октябрь в целом считался месяцем-свадебником. Везде, пожалуй, кроме Поморья.
Лов семги на нерестовых реках, ход сороцкой сельди… Успей до больших снегов напромышлять боровой дичи! В Холмогорах собирают гурты породистого и выгульного скота к «покровскому походу»… Повсеместно режут овец, телят, свиней в засол себе и на продажу…
«Свинобоем» назывались недели между уборкой огородов и филипповским постом, жениться, выйти замуж — «о репе, капусте и свинобое» — ей-ей, поднимут на смех. Более половины браков заключалось в январе-феврале, в зимний мясоед, из ста свадеб едва-едва две игрались в Поморье на Покров.
15 октября — Киприан и Андрей.
На Украине, откуда пришли календари, загадывали: «После Покрова гром — зимы не будет», то есть изладится бесснежье.
16 октября — Денис позимний.
«Денис потянул день на низ» — кратко и емко сказано, что меркнет свет.
Дивно пахли избы томленной в чугунах репой, клубками березовых лык на полатях и всего праздничней — сапожным варом, кислой овечьей шерстью.
С осени сельскую глубинку навещал хожалый люд: швецы, чеботари-сапожники, шерстобиты, катальщики. Шили тулупы для дальних поездок, полушубки и выходные женские сибирки на борах, тачали сапоги, катали валенки, красили пряжу, заняв под временную мастерскую чью-нибудь баню. Служба быта на дому, примета недавнего былого, что кустари ищут дела.
«Катальщик Денис солнце скатывает вниз».
Обрадовался, встречая это присловье на газетных, журнальных страницах — новая, доселе неизвестная бусинка в ожерелье деревенских святцев!
Было, помню, было: стучали в избах машинки «Зингер», девчонки хвастались цветным лоскутьем пеленать кукол. Помню, очень хорошо, помню, как цеплялся за подол старушечьего сарафана и канючил:
— И мне катанички… Серые! Мне, как у Вальчика Дунина!
— Ой, прилипало, — сердилась бабушка, — ой, навязало тебя на мою на голову…
Однако ж сняла мерку лучинами, и проснулся однажды — у постели обнова, такие гладкие, твердые, никем не надеванные, самые обуистые катанички. Кабы на дворе снег и стужа! Но за окном серая морока, размыты очертания темных от дождя тычин хмельника и сосен Магрина бора…
Однако в заслуживающих доверия сборниках, старинных изданиях нет упоминаний о катальщике Денисе. Видимо, подделка, фальшь этот Денис, солнце окатывавший вниз. Радость, что из забвения извлечено прежде тебе незнакомое присловье, обернулась конфузом: умудрился не отличить подделку от подлинника.