Деревянное солнышко
Шрифт:
— Вам куда все же?
Трофим вглядывался в осенний мелкий дождичек. Грузовичок покатился дальше, а возле пруда осталась одинокая фигура в толстом пальто и с тугим чемоданом.
— Погоди-ка! — Трофим вылез вслед за своей деревянной ногой и заковылял к пруду.
Под ивами торчала лохматая шапка. Вдруг она пропала. И Трофим, тяжко топоча и сильно ныряя плечом, побежал. Рядом с ним поспевал легконогий таксист в своей кожаной фуражке. Они увидели странную картину: по холодной воде у берега яростно, с брызгами, шагал Женька без пальто и шапки. Ботинки валялись на сырой траве. Дождь вовсю осыпал неразумный затылок.
— Ошалел?! — вскричал, отдуваясь, Трофим и, накренясь, за руку вырвал Женьку из воды. — Обуйся, босяк!
Тот обратил к нему мокрое лицо, запричитал:
— А вам-то что?! Это мое личное дело! Захочу — простужусь! Пожелаю — сдохну! Радуйтесь!
Трофим махнул рукой, и Женька схватился за свой затылок.
— Обуйся, голодранец паршивый! — зашипел Трофим и уставился на него такими страшными глазами, что Женька, сопя и прыгая, принялся торопливо совать ногу в ботинок. — Садись в машину!
— Ну и сяду! — потихоньку огрызнулся Женька, залезая в такси. «Ишь, старый, разошелся!»
Женька бормотал, потирая голову, но смотрел с уважением. А Трофим подумал: «Был бы я твоим отцом!»
— Поехали, что ли? — спросил таксист.
— Жми! — важно приказал Женька. Он согрелся и обрел всегдашнее нахальство.
БЛУДНЫЙ СЫН
Женька ненадолго примолк. Едва подъехали к арке с названием совхоза, он потребовал:
— Высаживай! Я сам!
Вынырнул из дверцы, засеменил, кренясь в сторону чемодана. Сзади не отставал упрямый Трофим. Таксист, посигналив чудным пассажирам, уехал.
Возле первых домов Женька остановился и, усаживаясь на чемодан, заявил:
— Я домой не пойду!
— А куда?
— Я один не пойду!
— Ладно, — сказал Трофим после краткого раздумья. — Пойдем вдвоем.
Женька приободрился. А когда Трофим молча взял и как будто без натуги понес его чемоданище, парень едва не засвистел. Однако его безмятежности хватило на сорок шагов, пока не показалась вдали мастерская. Женька начал тянуть шаг, а потом и вовсе встал:
— Там народ!
— Везде народ.
— Там Бабкин и другие всякие...
— А ну пошли! Некогда мне с тобой! — притопнул Трофим, и Женька нехотя подчинился.
Как раз механизаторы закончили трудовой день и расходились. Женька очень надеялся, что в подступающих сумерках его не разглядят. Но не тут-то было: первый же встречный остановился перед ним.
— А-а, уважаемый Евгений! — раздался голос Ивана Петрова.
Нынешний день начался для Ивана с горя: рука зажила, гипс сняли и выписали его на работу. А так еще хотелось побродить забинтованному по мастерской, раздавая дельные советы желающим.
Иван весь день проходил мрачный, все хотел с кем-нибудь поругаться, но ни одного слабого рядом не было. И, увидев понурого Женьку, он повеселел.
— С приездом! — крикнул Иван громко. — Опять удравши? Где словил-то, Трофим Иваныч?
Петров на правах «опытного седого» обожал читать нравоучения молодежи.
Он подступил вплотную к бедному Женьке и, с удовольствием разглядывая его сиротское лицо, изрек:
— Говорил я неоднократно: явно не получится из тебя механизатор — нос не дорос!
— Ну и хватит! — оборвал его Трофим. — По здоровью он, понял? Эй, Бабкин! Забирай человека! Видишь: еле стоит!
Покачивая плечами, подошел Бабкин — ни о чем не спросил и Женькиной протянутой руки не заметил. Он поднял его чемодан и понес. Беглец побрел следом. Позади рассудительным шагом шествовал Павлуня. Иван Петров хотел крикнуть вдогонку несколько веских слов, но, опасаясь Трофима, смолчал. Зато Павлуня колол Женькину спину:
— Эх, ты! Опять ты... И не совестно?
— Совестно, совестно! — быстрым шепотом отозвался тот. — Все понял, осознал, только заткнись!
Возле родимого дома он затормозил. Долго и очень внимательно рассматривал какую-то скучную доску в заборе, потом принялся задумчиво изучать калитку, за которой давно повизгивала и скреблась Жучка. Когда собрался пощупать, крепко ли ввинчено кольцо, Бабкин подпихнул его плечом, и Женька, споткнувшись, шагнул на просторный двор.
Навстречу метнулась лохматая собачонка. Только бросилась она не к хозяину, а к Бабкину с Павлуней. Бабкин сдержанно погладил Жучку, зато Павлуня обнимал ее от души, ласково трепал за уши.
— Не трогай! Добрая будет! — ревниво оглянулся Женька.
— Вот и хорошо, — сказал Павлуня.
— Чего ж хорошего! Зачем мне добрая?
— Иди! — сказал Бабкин.
Женька медленно стянул с головы шапку, поскреб подошвы о рогожку, ступил на отчее крыльцо, словно попрошайка.
— Миш, слышь, давай ты первый, а? — попросил он.
Бабкин пошел первым, за ним — Павлуня, позади всех обтирал стенки блудный Лешачихин сын.
На кухне остывала широкая русская печь. Пахло жареной картошкой. Настасья Петровна, мелькая в горнице, что-то напевала.
— Ты, Миша? — услышала она шаги квартиранта. — На почту не забегал? Что-то от моего письма нету.
Она появилась — босая, в узком тренировочном костюме, с тряпкой в тощей руке: видно, мыла полы.
— Привет! — сказал Женька, деловито покашливая в кулак. — Пахнет у тебя вкусно.
Тряпка шлепнулась на пол. Сама Настасья Петровна привалилась костистой спиной к печке.
— Что ж это такое? — едва сумела прошептать она, глядя не на Женьку, а на его чемодан.
Сын, вскидываясь, зашумел:
— Покричи, покричи — совсем из дому сбегу!
Смелая Лешачиха беспомощными глазами посмотрела на Бабкина.
— Ничего, — успокоил ее Павлуня. — Живой ведь. Ведь вернулся.
А Бабкин ничего не сказал — молча прошел за ширмочку мыть руки, прихватив с собой Павлуню, которому очень хотелось послушать, какими словами станет ругать Лешачиха своего беглеца.
— Тебя долго ждать? — спросил Бабкин Женьку.
И тот, схватив полотенце, с удовольствием юркнул к ребятам: ему было страшно оставаться с матерью — та ни о чем не спрашивала, ничего не говорила, а только смотрела скорбно, словно с иконы.