Держась за воздух
Шрифт:
Клаасовый — в сердце, и лишь холостится заряд
любви молчаливой к тому, что пустого не терпит.
Поэтому стой на краю и смотри на загаженный ров,
на пластик пивной, что к распаду за малым не склонен —
как стены крошатся, встречаясь с горячим ядром,
как в пушечном мясе теряются воины конниц,
как самость народа сменяет безликая грязь,
так всё исчезает, становится прахом и скверной.
Поэтому стой и смотри, молчаливо стыдясь,
в темнеющий зев десять лет аварийной потерны.
Доносится память, как гордость, — останется клок.
Язык отомрёт — не останется даже обрывка.
В истории нет назиданий — есть только урок,
но он ни к чему обладателям жирных загривков.
Все это напрасно.
Слова.
Пусть деревья растут
и держат хотя бы корнями кирпичные стены
той крепости, что представляла оплот и редут
того, кто о будущем думал, сам будучи бренным.
СМИРНА
Мёд, лепестки роз, пьяные солнцем пчёлы,
смоква на пристани — горы сладчайшей смоквы.
Город как женщина: омут — манящий, тёмный,
пахнущий терпким, пряным, солёным.
Мокрым всякий проснется, кто ночь проведёт с младенцем.
Смирна могла бы вспомнить, как пахли фавны,
как с четверенек встало людское детство,
выпрямив спину,— чтоб не оставить на камне камня.
...Прошлое — прошлому.
Нынче же зреет осень,
и виноградные грозди ломают лозы,
и шелкопряд, ведомый незримой осью,
кокон свивает, и полнится небом звёздным
каждая ночь, в которой она ложится
в руки его под пёстрое покрывало.
Жизнь бесконечна. Женщина. Смирна...
Птицы
будят тревожным криком.
Голодным алым
город окрашен.
Стоят корабли на рейде.
К морю текут притоки огня и крови.
Сбившись на пристани, молится, верит, бредит,
плачет, штормит страхом людское море.
Именем Бога — Элоха, Яхве́, Аллаха —
бойни оправданы.
Что сбереглось — в рост.
Славься, Измир. Ты прирастал прахом.
...Смоква сладчайшая, мёд, лепестки роз...
К ТЕНИ
Прости, что тревожу, бессонная тень,
покоя желать бы тебе, но помню,
что милость — не каждому.
В темноте,
растущей в глубины, как чёрный корень
великого древа первопричин,
отыщешь едва ли обломки правды,
чтоб выстроить лодку.
Река кричит
на сто голосов дохристова ада,
и всё, что ты скажешь, пожрёт вода,
поскольку у слов твоих — привкус крови.
Войне и тобою платилась дань,
и всяким мужчиной платилась, кроме
того, кто взошёл на шершавый крест,
хоть плотником был к ремеслу приучен.
Ты мог бы — геройски, и в сотне мест,
когда б не фортуны природа сучья:
кровавая винная хмарь, жена,
чье тело ты грубо открыл для боли,
угарная темень и яма сна —
но сну не разгладить лицо рябое.
Где тонко, там рвётся — подскажет опыт —
и лопнул сосуд, как нанизка бус,
и ты, утопивший в крови Европу,
открыл своей крови железный вкус.
Есть что-то от промысла в этом факте,
но больше — издёвки от вышних сил.
Творец наш, похоже, циничный практик,
и, как ни беги, временной оси,
входящей в тебя остриём булавки,
никак не избегнуть.
Прости же, тень,
клянусь твоим именем тугоплавким,
я знала тебя, но забыла где.
В отчаянье тень открывает рот,
и кровь, пузырясь, изо рта течёт,
и пахнет пряно и терпко медь,
и слово в муках идёт на смерть,
и в нём клокочет расплавом сила.
Кричи, Аттила!