Чтение онлайн

Не вовремя проезжавший в коляске командир гвардейского корпуса, выслушав последний куплет, свирепо засверкал глазами, подумав, что гуляка показал явно не кинжал.

— Поручик! — велел извозчику остановить коляску в голове колонны. — Кто таков? Что за строевая песня у роты?

— Поручик Рубанов. Боевая песня шотландских стрелков, ваше превосходительство, — козырнул вылезшему из коляски генерал–лейтенанту.

— С японцами воевали? — глянул на украшающие грудь офицера награды. — Максима Акимовича сынок? — сменил гнев на милость генерал.

— Так точно. Старший сын генерала от кавалерии в отставке Рубанова. Принимал участие в русско–японской войне.

— «Владимира» за что получили? — добродушно уже расправил длинные седые усы командир корпуса.

— За бой на реке Шахе, ваше высокопревосходительство.

— Уважаю, уважаю. Но служба есть служба. За хоровое пение пять суток гауптвахты. Максиму Акимовичу передавайте моё уважение, добрые чувства и пожелания здоровья. И пойте впредь что–нибудь про серую шинель, — кряхтя, залез в коляску. — А завтра с утреца милости просим на гауптвахту, и пять суток можете распевать там свою джигу–джигу.

— Папа', тебе наилучшие пожелания от командира гвардейского корпуса Данилова.

— От Владимира Николаевича? Слышал от Троцкого, как князя Сергея Илларионовича Васильчикова летом отчислили от должности за волнения в лейб–гвардии Преображенском полку, так о герое русско–японской войны вспомнили и корпусным назначили. Давно я его не видел. Усы всё так же до погон свисают?

— Так точно. Напоминает престарелого пехотного «капиташу».

— Сколько же ему сейчас? С 1852 года, если память не изменяет. В общем, сам считай. Бывало, жучил я его, когда он поручиком ходил.

— Вот и зря, — довольно захмыкал Аким. — Пять суток губы от него получить изволил.

— Да за что? — поразился Максим Акимович. — Тверёзый и на службе не спал…

— За «Джигу». Французишки эти всё. Но я рад. Глеба переплюнул. Тому только трое суток дали.

— И Глебу? — поразился отставной генерал. — Да за что?!

— Тоже за песню, — вновь довольно захмыкал Аким. — Но у него про «уху».

— Я вами горжусь, сынки, — успокоившись, улыбнулся Максим Акимович. — Главное — родину любить, — подытожил он.

В сентябре закончился судебный процесс над Северьяновым. К его удивлению адвокат Зарудный сумел доказать, что вина подзащитного весьма ничтожна и он более сам пострадал от неправомерных действий полиции — совершенно необоснованно получил ранение в плечо, нежели нанёс вред государству.

Судья лишил его гражданских прав и приговорил к ссылке на поселение.

«Приговор сравнительно мягок, — ожидая этапа в камере пересыльной тюрьмы, размышлял Северьянов. — Думал — каторгу присудят, — с интересом оглядывал себя и других заключённых, переодетых в арестантскую одежду — серые брюки, армяк и шапку. — Только бубнового туза на спине не хватает, — ухмыльнулся он. — Завтра на новое местожительство в село Обдорское повезут, — лёг на койку, закинув руки за голову. — До чего ж спокойно было в одиночке. Никакой тебе суеты и столпотворения, как на пересылке, — с прищуром ещё раз оглядел окружение. — Читай книги, лежи на шконке и отдыхай душой, с уверенностью зная, что никто тебя не арестует… А тут набили этих инженеров, чиновников, телеграфистов, профессоров, рабочих, сенаторов, дворников, хулиганов и карманников. Так и гляди — чего–нибудь свистнут, — сунул шапку за пазуху. — Хотя государство подсуетилось раньше. Вместо моего прекрасного пальто, правда, заштопанного на плече, подсунуло серый армяк», — повернулся к стене и задремал.

Паровоз, натужно сопя и плюясь дымом, тащил за собою вереницу арестантских вагонов.

— Полторы тыщи вёрст от Обдорска до железной дороги, — стращал арестантов унтер, клея языком самокрутку. — А до ближайшего телеграфного поста — восемьсот. Почта приходит раз в две недели, если дороги зимой не заметёт. Так что — пишите письма, как говорится.

— Раньше с шашкой наголо стояли и орали на нас, теперь миролюбиво беседуют, — удивлялся пожилой сосед Василия по зарешёченному купе. — Времена меняются. От людей слышал — конвой считается ненадёжным и за ним наблюдают жандармы, что расположились в соседнем вагоне.

И правда. На каждой станции целый взвод окружал их вагон и ругался с конвойными солдатами, которые покупали на деньги арестантов, у кого они, конечно, были хлеб и другую снедь, также опуская в почтовый ящик их письма, что раньше строго каралось.

Рассветы меняли закаты, монотонно стучали колёса вагонов, и запыхавшийся паровоз притащил скрипящий состав в Тюмень.

— Выходи, — командовал конвой. — Строиться. Отсюда на лошадях до Тобольска отправимся.

Жандармов уже не было, но появился седой капитан и три пристава.

Партия ссыльных составляла всего два десятка человек. Конвойных насчитывалось в два раза больше. Три десятка телег с возчиками ждали отправки этапа.

Но обоз тронулся только утром следующего дня.

Куда спешить?

У одних идёт срок, у других — служба.

По теории подлости — как в дорогу, так дождь.

Арестанты, матерясь, спрыгивали с увязших в грязи телег и толкали их.

То же самое — и солдаты.

Через несколько дней ударил лёгкий морозец и дело пошло веселее.

В конце октября добрались до Берёзова.

— Вот туточки, значится, и отбывал ссылку сподвижник царя Петра князь Меньшиков, — сообщил арестантам унтер.

Те согласно покивали головами, так как знали это и без него.

— Ещё пятьсот вёрст — и Обдорск, — всё стремился поразить эрудицией этих грамотных татей пехотный унтер.

Те отмахнулись…

«Во каторжане. Ничем не удивишь, — обиделся он, закуривая самокрутку:

— Где табачок взять — тоже должны знать. Али в гимназиях не учили? — отказал двум «каторжанским рожам», попросившим покурить.

— Сейчас распределим вас по домам, и неделю на отдых, — поразил арестантов седой капитан. — По населённому пункту можете гулять свободно, без сопровождающих. Уездный городок располагает двумя церквами, в которые можете зайти помолиться…

— А также госпиталем и тюрьмой, куда можете зайти полечиться и отдохнуть, — перебил капитана унтер, закатившись смехом.

— … Но утром и вечером — перекличка, — не обращая внимания на гогот, продолжил капитан. — Упаси вас Господи бежать. Мороз и одна–единствен–ная дорога вдоль телеграфной линии…

— Враз догоним — и три года каторги в кармане вашего армяка, — заржал остроумной, на его взгляд шутке, унтер.

Покатывающиеся от хохота три пристава поддержали его амплуа юмориста и весёлого человека.

На этот раз терпение капитана иссякло, как водка во фляге. К тому же вокруг них собралась толпа горожан — русских и остяков, щёлкающих кедровые орешки, и весело скалящих редкие зубы.

«Дёснами они, что ли, их грызут?» — натянул поглубже шапку Северьянов.

— Господин унтер–офицер. Объявляю вам два… нет, три наряда не в очередь, за неуважительное отношение к старшему по чину. Отбывать их станете в тюрьме, где и отдохнёте от тягот службы.