Чтение онлайн

– Иван! Снаряжайся и в ночь гони под Нарву.

– Слушаю, государь… Живой рукой привезу вести… Ничего особого не изволишь приказать, государь?

– Нет… Надоть допрежь того узнать, что там…

Через несколько минут Орлов уже мчался ямским трактом к выходу Наровы из Чудского озера.

Петр тревожно провел остаток дня 20 ноября и ночь на 21-е.

Рано же утром он вместе с Виниусом и Ягужинским отправился на работы по укреплению города.

На дороге им встретился странного вида старик, почти в лохмотьях, но в собольей шапке. Он стоял посередине улицы и, притоптывая ногами, пел старческим баском, задрав голову кверху:

А бу-бу-бу-бу-бу. Сидит ворон на дубу, Он играет во трубу, Труба точеная, Позолоченная.

– Скорей, скорей летите, а то немецкие вороны да собаки все поедят и кровушку всю вылакают, - выкрикивал он, махая руками.

Этот старик обращался к летевшим по небу стаям птиц. То были целые тучи воронья.

Это заметил и царь с своими двумя спутниками.

– Куда это летит столько птицы?
– дивился государь.
– И все на северо-запад.

– Лети, лети, Божья птичка!
– продолжал странный старик.
– Боженька припас тебе там много, много ествы, человечинки.

– Я догадываюсь, государь, что сие означает, - с тревогой сказал Виниус, - птица сия чуткая… Она учуяла там корм себе… Битва была кровавая, птица проведала о том Божьим промыслом…

Слова Виниуса встревожили царя.

– Ты прав, - задумчиво проговорил он, - птица чует… Бой был, в том нет сумления… А был бой, и трупы есть… Но чьих больше?

– Будем надеяться, - нерешительно сказал Виниус, - Божиею милостью и твоим государевым счастьем…

– Но почему вестей доселе нет? Ни единого гонца!

Уже издали доносился голос странного старика:

А бу-бу-бу-бу-бу, Сидит ворон на дубу, Он играет во трубу… – Киш-киш, вороны! Киш-киш, черные!

Около стен ближнего монастыря копошились, словно муравьи, какие-то черные люди. То были монахи и монастырские служки. Они укрепляли обветшалые стены. За работами наблюдал сам престарелый игумен.

Старый инок нет-нет да и поглядывал на небо, качая головой в клобуке.

Увидев царя, он издали осенил его крестным знамением.

– Дело государское блюдешь, отче?
– спросил царь, подходя.

– Блюду, с Божьей помощью, великий государь, - отвечал старец и взглянул на небо.

Птица продолжала лететь на северо-запад, перекликаясь гортанным карканьем.

– Удивляет тебя птица?
– спросил Петр.

– Смущает, государь… Враны сии смущают… К кровопролитью сие знамение.

– Сколько у тебя колоколов в монастыре?
– спросил Петр.

– Колоколов, государь, нечего Бога гневить, достаточно.

– Так я велю перелить их в пушки, - сказал царь.

Старый инок, казалось, не понял государя. Виниус не успел еще сообщить ему волю царя относительно церковных колоколов.

– Все колокола велю перелить в пушки, - повторил государь, - понеже приспе час, когда пушки стали для святых церквей надобнее колоколов.

Игумен онемел от изумления и страха…

"Последние времена пришли, - зароилось в его старой голове, - храмы Божьи лишать благовествования… глагола небесного…"

– Так ты, отче, распорядись приготовить все потребное для спуска колоколов на землю, - сказал Петр, проходя дальше, - слышишь?

– Воля царева, - уныло проговорил старик.

Он долго потом с ужасом смотрел на удалявшуюся исполинскую фигуру государя, опиравшегося на свою дубинку.

– Времена и лета положил Бог своею властию, - покорно пробормотал старец, подняв молитвенно глаза к небу.

Он никак не мог опомниться от слов царя.

– Святые колокола на пушки!.. Остается ризы с чудотворных икон ободрать… О, Господи!

Старик подозвал к себе отца эконома.

– Ты слышал, что повелел царь?
– шепотом спросил он.

– Ни, отче, за стуком не слыхал.

– Велит спущать с колоколен все колокола.

– На какую потребу, отче?

– Велю-де, сказывал, все колокола перелить на пушки.

Отец эконом не верил тому, что слышал.

– Сего не может быть! Обнажить храмы Божии от колоколов!.. Да это святотатство!

– Подлинно, страшное святотатство, какого не было на Руси, как и Русь почалась.

– Как же быть, владыко?

– Уж и не придумаю… Царь он над всею землей, и выше его один токмо Бог… К небу возопиет обида сия храмам Божиим… Тебе ведом, я чаю, его нрав жестокий: суздальского Покровского монастыря архимандрита и священников били кнутом в Преображенском приказе за то, что убоялись незаконного деяния - постричь насильно царицу Евдокию, [58] жену его, голубицу невинную.

– Ох, слышал, слышал, владыко.

В это время из-за монастырской ограды послышался жалобный крик.

– Никак, это голос отца казначея?
– прислушивался старый игумен.

– Ево! Ево!..

– Царь бьет… Верно, согрубил ему отец казначей, строптивый инок.

– Бьет… бьет… Ох, Господи! И кричит: "Лентяи все, дармоеды! Я вас!"

– О, Господи!..

Царь показывал Виниусу чертежи и описания новых пушек, когда на дворе послышалось какое-то движение.

– Гонец пригнал, - донеслось со двора.

Царь вскочил. В дверях стоял Орлов, страшный, исхудалый, весь в грязи, с искаженным лицом и трясущеюся челюстью.

Увидев царя, он крыжом упал [59] к его ногам.

– Вели, государь, казнить гонца своего за недобрые вести! О! О! стонал он.

Лицо Петра было страшно, оно все судорожно дергалось.

– Встань, Иван, - тихо, глухо сказал он.

– О, Господи! Не родиться бы мне на свет Божий!
– стонал Орлов.

– Встань! Говори все, - приказал царь.
– Я не баба, не сомлею.