Чтение онлайн

— Великий Асим! Я привёл сюда свою зимушку. Не волнуйся. Она никому не расскажет о том, что видела тут, ибо мы вместе с ней сейчас уйдём в Лаодикию. Смотри, Телка! Видишь этот колодец? У него нет дна. Не веришь? Взгляни! Да не бойся, встань поближе.

Он бросает светоч в мрачную дыру. Чадящее пламя всё уменьшается и уменьшается, превращаясь в красную точку. Потом растворяется в жутком мраке бездонного колодца. Шольом чувствует, как дыхание бездны связуется с дыханием его души, две дыры — подземная и та, что зияет в груди, — слились в любовном поцелуе.

— Ты видишь, Телка? Ты видишь? Там нет дна! Я спускался туда на верёвке. Чем ниже спускаешься, тем больше и больше манит к себе чёрная бездна. Хочется ещё и ещё ниже. Но вдруг наступает миг, когда сердце само собой останавливается. Ниже одного из уровней человек не может жить там. Вот-вот душа освободится и полетит вниз, оторвавшись от тела. Если только она есть, душа эта… Мы! Мы вместе! Мы спустимся с тобой, Телка, и полетим вниз. Бесконечно, бесконечно! И в падении будем любить друг друга. И твоя мечта исполнится — это не будет кончаться. Я дарю тебе Лаодикию!

— С кем ты разговариваешь, Йоханаан? — вдруг прозвучал громкий и гулкий вопрос, заданный по-еврейски.

— Я много раз просил тебя не называть меня этим ненавистным именем, — ответил Шольом ассасину Мусе, тоже по-еврейски.

— Но именно так переводится с греческого имя Фёдор, — возразил бывший Моисей Хануш.

— И я не Фёдор, я — Шольом, — сказал катарх.

— Так с кем же ты разговариваешь? — повторил свой вопрос Муса. — Здесь никого нет, кроме нас с тобой. Ты меня называешь Тёлкой?

Громкий и гулкий голос Мусы, звучание еврейского языка на некоторое время вернули Шольому рассудок. За спиной у Мусы горела менора, горела тускло, но вполне достаточно, чтобы оглядеться и увидеть, что и впрямь их только двое — катарх и Муса. И ещё — чёрный квадрат бездонного колодца, из которого веет чем-то священно-потусторонним — самой смертью. Лаодикией. Чертогом древнего хозяина темноты.

— Куда же она делась? — озадаченно спросил Шольом. — Упала туда?!

— Никто туда не падал, кроме твоего светоча, — с презрительной усмешкой сказал Муса Асим Аваре. — И сюда ты приволокся один.

— Один?! — в голове у катарха всё снова пошатнулось и поплыло. — Не может быть! Она обманула меня! Нет, она не Телка, она всё-таки Рока. Ravasz roka — хитрая лиса. Ну погоди же! Я найду тебя, приволоку сюда и сброшу туда одну!

Он устремился назад, сквозь узкий лаз протиснулся еле-еле, будто успел располнеть за то время, покуда находился при Лаодикии. Нет, не располнел — это сердце вдруг как-то непривычно распухло, распирая изнутри грудную клеть, ставшую тяжёлой, будто построенной из брёвен, а не из лёгких костей.

Безмолвные тамплиеры вновь не издали ни звука, когда он прошёл мимо них. В пещере было почти темно, ибо костёр едва горел, но холод снаружи ещё не успел проникнуть внутрь. Тела, охваченные колдовским любовным пламенем, копошились и стонали, продолжая скотское радение. Катагогия ещё не кончилась.

— Рока! Ты здесь? Рока! — позвал катарх.

Он так и не заметил её, извивающуюся под одним из катагогов. Ему показалось, что здесь её нет. Точнее, в груди у него распирало, и хотелось поскорее на морозный воздух. Да что же это такое творится с сердцем?!

— Сова пролетела! — сказал кто-то ему вслед по-французски.

— Нетопырь! — бросил другой француз.

Не обращая внимания на эти замечания, Шольом выбежал из пещеры. Там играла волынка, было морозно, несколько человек кружились в танце. Трое слуг старательно разгребали длинными граблями пылающие крупные угли и головни костра, равномерно распределяя их по площадке. Болгары и румыны собирались устраивать пляски на углях. Они уже готовились к ним, топоча и сотрясаясь от нетерпения. Угли, рассыпанные на площадке две на две сажени, ярко пламенели в темноте ночи, до рассвета было ещё далеко. Угли, как огромное страшное око, горели во мраке зимней ночи, и Шольому вдруг примерещилось, будто это восстала Лаодикия, озарилась из своего бездонного нутра красным огнём, взъярилась, алкая жертвоприношений.

Граф Шольом приблизился к краю этой пылающей углями бездны и замер, глядя на игру огней, как заворожённый.

Бездна звала его.

Он вдруг чётко увидел в самой середине пылающего квадрата встающую руку, а на руке, на длинном пальце, сверкающий ослепительными лучами перстень.

— Иллюзабио! — закричал катарх Шольом и, не раздумывая ни единого мгновения больше, решительно шагнул и побежал к пальцу и сверкающему на нём перстню.

Он упал и стал тянуться, пытаясь отнять Иллюзабио, но там, где ещё недавно мерещилась ему страшная рука, уже ничего не было, кроме чьего-то оскаленного рта с пылающими зубами.

— Верни мне Иллюзабио-о-о!!! — заревел несчастный, ещё не слыша, как вся его бархатная риза мгновенно вспыхнула, настолько горячи были угли. Ещё миг — и весь распластавшийся на огненном квадрате катарх превратился в костёр.

— Проклятый Тимофей! — было последним, что сорвалось с обугливающихся губ Шольома.

Его подхватили за ноги и поволокли прочь из горящих углей, но он уже не слышал этого, ибо проваливался и стремительно летел вниз и вниз, в бездонную огненную Лаодикию.

— О чём ты печалишься, Иванушка? Не числом прожитых лет богат человек, а полнотою злата душевного, коим те годы насыщены. Я-то вот, глянь-ка, даже меньше, чем ты, на свете прожил. Шестидесяти лет с бренным телом своим размыкнулся, то-то! А ты горюешь, что тебя в шестьдесят пять скручивает…

…Разве…

— Молчи! Дай руку.

Он послушно дал отцу руку и тотчас почувствовал себя невесомым. Отец, лицо которого закрывала бархатная темна с золотым двуглавым орлом, стал медленно подниматься, беря с собой Ивана. Мгновенье — и они вдвоём застыли в воздухе под потолком кельи.

— Вот видишь, как это просто, — сказал отец. — Поди, с самого детства такого с тобой не бывало?

— Бывало, — возразил Иван. — Во сне. Лет аж до сорока порой снилось, что летаю.

— А теперь, почитай, не во сне, а словно наяву.

— Всё-таки тяжело, — стал задыхаться Иван. — Вниз тянет.

— Низа много в тебе ещё осталось. Избавишься — легче будет.

Отец отпустил Иванову руку, и тот камнем полетел вниз, проваливаясь куда-то. Упал! Стукнулся всем телом и проснулся.