Чтение онлайн

— Здрав.

— Сказывают, вы за морейскую царевну сыр ломать ездили?

— Они сыр не ломают, у них иначе всё.

— Так сговорились ай нет?

— Сговорились. И парсуну её привезли.

— Ах, вот уж поглядеть-то бы!

— Саму скоро привезём, тогда и насмотритесь, — уже сердито буркнул Андрей Иванович, досадуя, что затянул беседу с простолюдином. Скажите, пожалуйста, знают даже, что Зоя не константинопольская, а морейского деспота дочка!

Он отправился отслеживать, чтобы все сундуки, ларцы и укладки с подобающей бережностью со струга сгрузили. Настырный московит и тут увязался:

— А любопытствую, кто сей с Иваном Фрязином молодец, нарядный такой? Лицо ново.

— Дьяк… Шёл бы ты, братец, своей дорогой, на вот тебе пулик [30] , выпьешь за наш приезд.

— Зело благодарны! С приездом, Андрей Иваныч! Кажется, отстал. Экий любознайка! Пойдёт теперь языком чесать, да ещё напридумывает небылиц каких-нибудь. А ведь Джан-Батиста просил зачем-то дьяка Тревизана выдавать за своего племянника. С каким умыслом, непонятно. И не нравилось это Андрею Ивановичу, да слово дал.

Вскоре, погрузив весь скарб и поминки [31] на большую повозку, отправились вдоль набережной стены по кремлёвскому подолу в сторону Тимофеевской башни. Обогнув её, доехали до Фроловских ворот, там предъявили грамоту и вошли в Кремль. Двинувшись по улице, миновали церковь Флора и Лавра, Девичий монастырь, Баскачий двор, и вдруг — словно чудо малое! — из ворот богатого дома бояр Свибловых чинной поступью шёл — кто б вы думали? — сам игумен Чудова монастыря Геннадий с иеромонахом Фомою, точь-в-точь как двадцать пять лет назад под Муромом! Вот так встреча!

— Крестный! — воскликнул Андрей Иванович вне себя от радости, что видит родное лицо. Геннадий вкупе с Иваном Васильевичем крестил Андре де Бове, обратив его в Андрея Бову.

— Андрюша! Приехал! Ай, радость! — в свою очередь обрадовался игумен. — Долго тебя… Где ж ты пропадал?

— Всё поведаю. Благослови, крестный! Благословясь у Геннадия и отметив, что борода у него, наконец, начала расти, как следует, обнялся с Фомою, который брякнул по-французски, как говорят русские, а не французы:

— Ma lumiere lumineux [32] !

Поздоровались с Вольной и Тревизаном, которого Вольпа представил-таки племянником.

— А мы вот старого Свиблова хромого соборовали, — пояснил своё здесь присутствие Геннадий. — Богатый человек. Мне, говорит, подавайте только игумена Чудовского, не меньше. Хорошо, не митрополита! А нам выгода, в монастыре много чего подкрасить надобно, я не отказываюсь… Так вы давайте теперь к нам. Во дворец и не помышляйте, там теперь всё равно как накануне Всемирного Потопа, до вас никому дела не будет. Может, только завтра утром, когда полностью снарядятся, выпадет вам мгновеньице свидеться с государем. Мы кого-нть пошлём про вас оповестить, авось пригласят, а не пригласят — у нас переночуете, посмотрите, как кельи подновились, а завтра вкупе с Иоанном двинетесь, по дороге ему докладываться будете.

— Видно, так тому и быть, — ответил Джан-Батиста. — Чудовского ужина хочется. Я запамятовал, у нас теперь пост или нет никакого?

— Как же не пост? Пост! — с укором молвил игумен. — И Петровки, и среда. Аль не постились нисколько?

— Мы ж эти — плавающие и путешествующие, — гоготнул итальянец.

— Вот они вы, папские замашки, — сказал Геннадий. — Это вы по тем землям были плавающие да путешествующие, а как на православную Русь воротились — баста! Так, кажись, по-фряжски?

— Баста, баста! — рассмеялся Андрей Иванович.

— Ну вот, я ж владею фряжским, — улыбался игумен с добродушной лукавинкой. — Добро уж, покормлю вас сегодня напоследок скоромно в честь Иудина дня [33] , иуды вы этакие! Но чтобы завтра — говеть у меня! А Тревизан ваш не понимает по-русски?

— Понима, плеко, — подал впервые свой голос дьяк Вольпы.

— Зато татарскому в совершенстве обучен, — сказал Джан-Батиста. — Вельми пригодится.

— И-и-и, — махнул рукой игумен, — у нас по-татарски любая вислочь обучена, никого сим не удивишь. Хотя, конечно…

До ворот Чудова монастыря, в полном своём звании именовавшегося монастырём Чуда Архангела Михаила о Змие, оставалось рукой подать, и вскоре уже гости, ведомые игуменом Геннадием, входили на просторный монастырский двор.

— Видали, как крыльцо облупилось? — говорил Геннадий. — То-то же, теперь на свибловские пенежки [34] подсластим крылечко, да и в других местах мелкие поправки сделаем. Ну, глядите, какие у вас там наиглавнейшие ларцы да укладки, и идёмте с ними внутрь. Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне и присно и во веки веков, аминь!

За стол сели не где-нибудь, а в самой митрополичьей келье на верхнем жилье, два окна которой выходили прямо на Ивановскую площадь, видны были очертания куполов Иоанна Лествичника и Успенья, крыши митрополичьих палат с маленькой, осенённой крестом луковкой над ними. Геннадию и Фоме подали припущенного в белом вине с зеленью и луком сига да жаренного на постном масле тайменя. Андрей Иванович засовестился и попросил подать ему того же, а Вольпа и Тревизан, нимало не смущаясь монастырских обычаев, попросили каких-нибудь яиц да мяса.

— Ну что, — начал разговор Геннадий, — каково там во фрягах? Веру хотя б какую-никакую держат или совсем испакостились?

— Во фрягах пока ещё держат, — отвечал Андрей Иванович, совсем не к месту вспоминая о некоторых своих провансальских похождениях, кои, по понятиям игумена, вполне можно было бы причислить к пакостным, о таинственных полуязыческих обрядах, в кои он окунулся, почувствовав головокружение от встреч с соотечественниками и, главное, с соотечественницами, о каком-то загадочном посвящении, обещанном ему, когда он снова прибудет в качестве посла государя Московского… Андрей Иванович покраснел и хрипло добавил: — А вот говорят, в немецких землях совсем христиане разбаловались.

— По какому же недоразумению? — спросил Геннадий. — Чего хотят?

— Вольности, — сказал Андрей Иванович. — Смутьяны ихние, как наши бывшие стригольники, по той причине, что высшее духовенство роскошествует, подбивают к тому, как бы и вовсе отменить иерархию. Мол, над пастырями никаких не должно быть архипастырей. И Папа не нужен.

— Ну, это у них давно, сколько уж веков, такая песня поётся, что Папа не нужен, — сказал Фома.

— Того мало, — продолжал Андрей Иванович, — и поститься не следует, и исповедоваться, и причащаться — всё, мол, суеверие, а надо просто любить ближних своих.