Чтение онлайн

— Сказано: «Не клянись»! — буркнул Иван-Волк.

— Где сказано? — фыркнул его брат.

— В Евангелии.

— Кем сказано?

— Известно кем — Иисусом Христом.

— А кто он такой? Он — такой же человек, как и я. Допускаю, что его дух был мощнее моего, ибо умел такое, чего не умею я. А может статься, Иисуса Христа и вовсе не было, а был некий писатель, подобный мне, — опять же допускаю, что куда более одарённый, чем я, — который сочинил все четыре Евангелия и сам создал Иисуса Христа. И Христос появился. В сознании людей. Возможно, когда-нибудь мысль о Христе настолько разовьётся в умах людей, что Христос и в самом деле объявится в мире в своём живом обличии. И это-то как раз и будет тот самый Эммануил, о котором сказано в Евангелии Матфеевом. Не случайно жиды не уверовали в евангельского Христа, но до сих пор ожидают Эммануила, и я с ними полностью согласен.

— То-то Мамырев говорил, что ты жидовствуешь, — сказал Иван-Волк.

— Ну и что! Не вижу в том ничего дурного, а лишь разумное. Мне доводилось беседовать однажды в Витебске с учёным мудрецом Иосифом Шмойлой Шкаравеем, учеником знаменитого Схарии. Се был редкостный человек. Великого ума и великой духовной мощи. Жаль, не довелось повстречаться с самим Схарией, о котором говорят, что он уже пятьсот лет живёт на свете, ибо тако усовершенствовался в духе своём, что умеет владеть и управлять плотью. Вот каковы жиды, и я жалею, что не жид! Им удаётся такое, чего не могут сыны иных народов. Мало того, я иногда думаю, что прапращур, первочеловек был жидовин и праязык — жидовский. Жидовским словом Иисус Навин останавливал светила небесные, а Христос произносил своё «талифа куми» [150] …

В сей миг конь под Курицыным ни с того ни с сего взвился на дыбы, и дьяк Фёдор Васильевич, не удержавшись в седле, ибо был слишком воодушевлён своей речью, полетел в мелкую речушку, через которую они как раз переезжали. Глубина-то речонки составляла не более пяди, но поскольку дьяк плюхнулся навзничь, то весь он мгновенно промок, к тому ж ушибся спиною и не сразу сумел подняться на ноги. Вскочив же, недоумённо, обиженно и злобно воззрился на хохочущего Ивана-Волка и усмехающегося Фиораванти.

— Сам виноват!.. Сам накликал! — сквозь взрывы смеха выкрикивал Иван-Волк. — Сам сказал: «Чтоб мне из седла выпасть, коли есть Бог!»

— Що ты декаешься, чёртова опакуша! [151] — сам не зная почему вспомнив родное, но забытое новгородское наречие, воскликнул Фёдор Васильевич. — Що тут весёлого? Это когда ещё я сказал, чтоб из седла упасть? Сколько времени прошло? Не тогда ж меня вышибло!

— Стало быть, — продолжая веселиться, отвечал Иван-Волк, — Господь спал тогда, а как пробудился, тут ему и донесли на тебя.

— Переодеться бы, иззябну… — кисло хмурясь, пробормотал несчастный дьяк. — Да вроде езды осталось версты три, не больше. Речка-то эта — Шумка, судя по всему.

Он нехотя взлез назад в своё седло и стукнул кулаком коня между ушей:

— У, кобеняка! Какая нечисть тебе под хвостом пахву подмотала! Но, пошёл! Бр-р-р-р!!! — Его так всего и передёрнуло от холода. — Добро бы теперь метью пустить коней, да эти Андрей с Борисом едва плетутся. А обгонишь их — обидятся. Государь потом по загривку надаёт. Ох, простыну!

— Ничего, — сказал Аристотель, — коли умрёшь, ты сам говорил, что так надо. Для ограничени. Так?

— Сдаётся мне, ты, муроль, не согласен со всем, что я рёк? — хмуро вопросил Фёдор Васильевич.

Фиораванти долго ехал молча, и мокрый Курицын уж было решил, разговору конец, но вдруг Аристотель промолвил:

— Я тодже много думал о сём. Близко. Но не так, как ты речеши.

— Ну скажи, как ты обо всём этом мыслишь?

— Я? Не могу сказать. Трудно. Но мне жаль тебя.

— Это почему ж тебе жаль меня? — грозно прорычал Фёдор, окончательно перейдя с Аристотелем на «ты». Тот ведь первый начал тыкать.

— Потому что ты — мокрый Курицын и можешь получити raffreddore [152] .

Это были последние слова Фиораванти. Дальше, сколько дьяк Фёдор ни пробовал заговорить с веницейским муролем, тот молчал, погруженный в свои раздумья. К тому же вскоре и Кременец показался.

Проехав внутрь крепости, Фёдор Васильевич поспешил в дом великого князя доложить о приезде. Примет сразу — хорошо, не примет — ещё лучше, можно будет переодеться в сухое. А доложить надо — Иван Васильевич ждёт с нетерпением Аристотелевой оценки Боровским рубежам. Вскоре окольничий Ларион Масло позвал Фиораванти и Курицыных в государеву светлицу. Входя, Фёдор Васильевич по-особому перекрестился и тихо пробормотал:

— Огавакул то сан ивабзи он.

Иван Васильевич сидел в таком окружении: братья Андрей и Борис со своими окольничими, Михаил Яковлевич Морозов-Русалка, Василий Фёдорович Добрынский-Образец, Афанасий Михайлович Морозов-Хруст, Иван Васильевич Сорокоумов-Ощера, Григорий Андреевич Мамон и Иван Васильевич Патрикеев-Булгак. Увидев Фиораванти, государь сказал:

— Любезный друг, присаживайся, медку испей с дорожки, а мы покуда с братьями побеседуем. И вы, Курицыны, отдыхайте пока. Фёдор, почто такой сырой?

— Не отвлекай на сие внимание своё, государь! — ответил дьяк.

Иван Васильевич не стал больше допытываться о причинах влажности Курицына и продолжал беседу с братьями. Разговаривал он с ними весьма учтиво и любезно, в то время как они, особенно Андрей, отвечали обиженными голосами, какими обычно обращаются к чрезмерно затяжному дождю, погубившему посевы. Но в общем вскоре можно было понять, что они временно смирились и готовы держать вместе с великим князем оборону против ордынского царя, при условии, что за это Иван Васильевич сдержит свои обещания и расширит их уделы.

Дрожь, колотившая Курицына, постепенно стала проходить, он отогрелся, слегка запьянел от предложенного ему медку и, глядя с лёгкой улыбкой на большую икону Спаса в силах, продолжил мысленно свою «опакушную» молитву: «Еинешукси ов сан идевв ен и…» и так далее. Этому тоже научил его три года назад витебский чародей и мудрец Иосиф Шмойла Шкаравей — читать наизнанку православные молитвы и тем самым отрекаться от Христа и Троицы ради привлечения на свою сторону иных потусторонних сил. Курицын познакомился с премудрым евреем как бы случайно, но потом он понял, что ничего случайного не бывает, в том числе и эта встреча должна была рано или поздно произойти. Шмойла оказался единственным человеком на всём белом свете, кому Фёдор поведал тайну отрубленного пальца Дмитрия Борецкого и таинственного перстня. Даже жена Ласточка — угринка Школастика, принявшая в православии имя Ольги Степановны, — ничего не знала про Иллюзабио. Шкаравей не только объяснил Фёдору, что сие такое, но и обучил его азам каббалы и чёрной магии. Отныне Курицыну оставалось только усовершенствоваться в этих науках, что он и делал постоянно. Он ведал имена и числа, знаки и свойства всех, кто входит в тот же сонм, что и его Иллюзабио, всех сил и духов, которых православные люди по собственной темноте своей считают тёмными. А на самом деле они самые что ни на есть светлые, ибо служат тому, кто принёс миру свет. Тому, кого именуют Денницей, или, по-латыни, Люцифером, что значит Светоносец. Тому, кто и есть прачеловек, человекобог, истинный создатель Вселенной.

За три года, протёкшие после знакомства со Шмойлой Шкаравеем и его подручным Хозей Кокосом, вернувшись на Москву, Курицын создал целый кружок единомышленников, вдохновлённых единым убеждением, что все беды мира проистекают из веры в Христа, коего внутри кружка принято было именовать Назарянином. Иллюзабио действовал безотказно — великий князь Иван Васильевич всё больше и больше доверял дьяку Курицыну, испытывая к нему какое-то необъяснимое доверие. Для Иллюзабио Курицын заказал особое медное распятие, внутри полое. Его можно было отвинчивать от подставки и укладывать внутрь иссохнувший палец Дмитрия Борецкого вместе с чудодейственным перстнем. И от этого особенного надругательства над честным крестом Господним Курицын испытывал дерзкое удовольствие. Он и крестился особо — ото лба к животу, как обычно, а дальше справа налево лишь чуть-чуть, так, чтобы получался как бы перевёрнутый крест. По этому перевёрнутому крестному знамению можно было бы без труда опознать любого из тех тринадцати человек, что входили в тайное общество Фёдора Васильевича. Можно, да никто не обращал внимания и не уличал еретиков.