Чтение онлайн

«Гонсалес известным сдвигом…» Это профессор Компотов был с известным сдвигом!

– Скажите, Леонард Гаврилович, – сказал я, – а почему вы не в университете? Мне помнится, по четвергам с утра у вас лекция, вы еще меня приглашали…

– Ах, Сбитнев, оставьте. Какое имеет значение лекция? – пробормотал Компотов, меряя кабинет ногами в ботинках размера тридцать один с половиной. Весь он был похож сейчас на скелет – высокий, хорошо одетый и размахивающий конечностями. Его вдруг обуяла мировая скорбь, он остановился и с глубокой горечью произнес:

– Что же, в сущности, изменилось? Ничего. Все оказалось на своих местах. Жизнь шла заведенным чередом; отец пас крысиные стада, мать, как всегда, безмятежно несла яйца…

Я не сразу понял, что это какая-то цитата. Профессору, маячившему на фоне бесконечных застекленных стеллажей, было из чего цитировать! Один лишь Чугунец в прижизненных собраниях, блестя золотым тиснением добротных коричневых переплетов, занимал не менее полутора погонных метров, а мелкие книжонки «стихийной семерки» проще было бы мерять центнерами.

– А где ваша жена, дети? – спросил я, озираясь.

– Что жена, что дети? – откликнулся рассеянно профессор. – Моя ли это жена? Мои ли дети?

– Гм, – сказал я. – Вы знаете, у меня два вопроса к вам. Один, боюсь, надолго. Я привез ксерокс первоначального, «старого» варианта Гонсалеса. Вы извините, я вам не сообщил: один экземпляр этой книги, по некоторой случайности, сохранился в библиотеке Института времени, и я привез ее копию. Вот давайте-ка вместе и проверим, много ли там несовпадений в переносах строк…

Профессор издал вопль, от которого у него выпала челюсть. Он сунул ее в карман, выхватил у меня из рук ксерокопию и впился в нее взглядом. Потом с треском раскрыл один за другим все двенадцать ящиков письменного стола, разбросал по полу ворох бумаг и после этого обнаружил спокойно лежащий на столешнице экземпляр «нового» Гонсалеса.

Три с лишним часа после этого мы вновь изучали инструкцию к перевороту, программу фашистского путча; и она все меньше казалась мне причудой не очень нормального литератора. Если отбросить фантастическое начало, это был рабочий документ, генеральный план переворота…

Карандашом я ставил на ксерокопии птички, отмечая строки, в которых мы обнаружили изменения в переносах.

Во всей книге не было изменено ни слова, вот только лишь переносы. Что стояло за всем этим? В конце концов была проведена немаленькая операция: похищена книга – нам было известно около тридцати библиотек, частных, клубных и государственных, где имелся и исчез Гонсалес. А теперь, выходит, появился вновь. С несколькими страницами, которые были набраны заново, отпечатаны и аккуратно вклеены на место удаленных.

Зачем все это?

Наконец, нужно было вновь поставить книгу Гонсалеса на те же самые места… Это была нешуточная операция, и я был полностью уверен, что она-то и имела место в действительности, а вовсе не «флуктуативные изменения в связи с резонансом квантово-матричной структуры», как полагал профессор Леонард Гаврилович Компотов.

Замененных страниц в книге оказалось не так уж много.

Наконец мы закончили. Последние строки романа заставили меня вздрогнуть. Вот они какими были: «Начало операции – по получении телеграммы. Возможен сдвиг. Селас Гон».

Телеграмма была! И сдвиг! Но сдвиг чего?

Мы так и этак искали закономерности в измененных строках. Во-первых, их было по две на страницу. Во-вторых, они находились через три строки одна от другой, с каждой страницей, которой коснулись изменения, опускаясь, сохраняя интервал, с верха полосы до низа. Все. Больше закономерностей не было.

Компотов понес совершенный бред о математической структуре возможных флуктуаций, а потом вдруг сказал:

– Давайте выпьем, инспектор. – И вынул бутыль коньяка, спрятанную за книгами на одной из полок.

– Момент, профессор. Подпишите вот это.

– Что это? – спросил он. – Зачем? Ах, кому теперь все это нужно… И подписал отказ от своего заявления. Следствие по делу о попытке уничтожения памятника мысли можно было считать закрытым.

Мы выпили. Меня не оставляло чувство тревоги, какой-то близкой опасности, исходящей от неразгаданной тайны книги «Десант из прошлого». Разумеется, я оба всем доложу, к делу подключатся эксперты… Но инспектор Сбитнев, не справившийся со своим первым делом, не мог спокойно утешаться профессорским коньяком, заедаемым украдкой антиалкогольными таблетками.

Компотов замолчал, уставясь в рюмку круглыми жуткими глазами. Вот он недрогнувшей рукой налил свою рюмку вновь, затем бутыль в его руке бреющим полетом прошла кругом над плоскостью стола, нацеливаясь спикировать горлышком в мою рюмку, но я держал ее в руке, и бутыль совершила точную вертикальную посадку в заданном районе. Взлетела рюмка. Компотов поднес ее ко рту и выпил. Повторил. И вновь, словно взбесившийся робот, с той же точностью налил свою рюмку, поставил бутыль, выпил. Поставил рюмку, взял бутыль, налил, поставил бутыль, взял рюмку, выпил…

– Эй, эй, Леонард Гаврилович, – сказал я. – Остановитесь.

Он поглядел на меня и с подвыванием, клацая челюстью, стал декламировать:

– Пардон, – сказал он, окончив декламацию, – пардон, пардон…

В этот раз, наливая коньяк в мою рюмку, он разлил его, но не огорчился.

– У меня есть еще, – сообщил он, неумело подмигивая.

– Вы знаете, Леонард Гаврилович, – сказал я, – пожалуй, не буду у вас засиживаться. Дела, дела. А коньяком вы того… не злоупотребляйте.

Я поднялся и снова сел.

– Послушайте, – сказал я. – А если прочитать отмеченные нами строки акростихом?

…И то, что было написано акростихом, усугубило мои самые тяжкие опасения. «Тринадцатого на час позже» – эти четыре слова подтверждали, что был, был какой-то заговор, раскрыть который я не сумел. Было двенадцатое, оставались сутки или около суток. До чего? До момента, когда извлеченные из прошлого бароны, князья и графья, эти десантники из прошлого, которых нет и не может быть, начнут штурмовать ядерный арсенал, которого тоже нет?