Десантура
Шрифт:
– Это не отменяет девятнадцати, слышишь, Саш - ДЕВЯТНАДЦАТИ похоронок.
– Понимаю. Но и парня понимаю. Сгоряча. Не выдержал. Первый раз в деле. А тут эти летят как дома. Я сам, признаюсь, за наган схватился.
– Но стрелять-то не начал?
– Ефимыч, парню - восемнадцать. Он кроме мамкиной, больше никаких титек не видел. Отмени расстрел. Прошу тебя. Не как комиссар. Как человек. Помяни мое слово, отработает он и за себя и за погибших.
Тарасов пожевал губы. Нахмурился.
– Коль... Он сам себя уже наказал. Думаешь, легко знать, что по твоей вине два десятка товарищей погибло, не сделав ни единого выстрела по фрицам?
– Ладно. Бог с тобой. Уболтал. Черт с тобой. Под твою ответственность.
– Конечно под мою, товарищ подполковник. А Бога нет, кстати.
– Я помню. Лейтенант, приведите этого снайпера, - приказал командиру комендантского взвода Тарасов, когда они подошли обратно.
– Скажи-ка мне, любезный, - сказал проштрафившемуся Тарасов.
– Ты почему только три выстрела сделал?
– Винтовку заело, товарищ подполковник, - не поднимая глаз, сказал парень.
– Громче. Не слышу.
Парень поднял голову. Слезы уже высохли, оставив разводы на бледных, не смотря на морозец, щеках.
– Винтовку заело. Три выстрела и все. Не стреляет.
– Так ты и за оружием, значит, не следишь?
– Почему же! Обязательно слежу. Последний раз вчера, перед выходом.
– Дайте винтовку этого обалдуя.
Тарасову протянули 'СВТ' виновника. Подполковник снял магазин, достал затвор...
– Так и есть. Масло застыло за ночь. Три выстрела сделал - отпотело, и тут же ледяной корочкой затвор покрылся. Гадство...
– Не последний раз...
– Начштаба! Соберите командиров. Пусть проверят оружие личного состава. Затворы, трубки, все протереть. Чтобы и следа масла не осталось.
– Есть!
– козырнул майор Шишкин, начальник штаба бригады.
– А с этим что?
– вступил в диалог уполномоченный особого отдела Гриншпун.
– Чей он, вдовинский?
– Да, из батальона Вдовина.
Хмурый комбат стоял рядом.
– Вот что, капитан... Бардак у тебя в батальоне. В следующий раз пойдешь под трибунал ты. А не твои подчиненные. Бери своего обалдуя и с глаз долой.
Вдовин отправился было в свое расположение, но Тарасов остановил его:
– Стой! Вот еще что... Раз у тебя такие горячие джигиты, завтра идешь первым. Детали сообщу вечером. А теперь - свободен!
3.
Тарасов побледнел и слегка качнулся на стуле.
– Как Вы себя чувствуете, герр Тарасов? Прикажете еще подать чаю?
– Лучше сигарету...
– Вы же не курите?
– Обычно не курю...
– Вы так и не объяснили, господин подполковник, почему пошли служить в Красную Армию?
– спросил фон Вальдерзее.
– Мне было семнадцать лет, господин лейтенант. В двадцать первом, после возвращения домой, поехал в губернию. Поступил в училище. А в двадцать четвертом, в звании младшего командира, закончил его с отличием.
– В звании кого?
– Ну... По сегодняшнему это младший лейтенант.
– Понятно. Продолжайте...
Меня отправили во Владимир. Там был командиром взвода два года. В двадцать шестом меня отправили в Москву. На курсы усовершенствования.
– Что значит курсы усовершенствования?
– Ну...
– Тарасов даже растерялся, а потом сообразил: - Переподготовка.
– Долго длилась?
– Четыре года. На второй год был назначен при курсах 'Выстрела' командиром роты.
– Какой 'Выстрел'?
– Высшая тактическо-стрелковая школа командного состава РККА имени Коминтерна 'Выстрел'. Переподготовка командного и политического состава сухопутных войск в области тактики, стрелкового дела, методик тактической и огневой подготовки. Командиром был комкор Стуцка Кирилл Андреевич. Арестован в тридцать седьмом...
– А дальше?
– Дальше не знаю. Наверное, расстрелян.
– Меня интересует ваша жизнь, - строго сказа лейтенант.
– Ах, вот как... Дальше я встретил в Москве Надю, женился, а потом был отправлен на Дальний Восток...
**
...Так бывает только в романах. Молодой млалей шагал по весенней, майской Москве, сверкая разговорами на новенькой гимнастерке. Девчонки весело хихикали в ответ на его взгляды. А он хмурил брови и старался казаться серьезным!
– Надя?!
– Извините?
Рыжая короткая прическа вразлет, тот же маленький носик...
– Я Коля... Простите, Николай Тарасов.
И совершенно по старорежимному кивнул:
– Девятнадцатый. Пермь. Муж. Помните?
Она, испуганно оглянувшись, схватилась за рукав гимнастерки.
– Пойдемте гулять, рука об руку, Вы не против?
И потащила его по асфальтовой дорожке вдоль пруда.
– Вы тот мальчик, да? Коля? С которым в машине ехала?
И почему он тогда не обиделся на мальчика? Может быть, ей было бы легче жить...
– Ваш муж собственной персоной!
Она засмеялась и сжала его локоть.
Какой-то пожилой брюнет, сидящий на скамейке, неодобрительно поджал губы и сжал свою трость. Правый глаз его был черный, левый почему-то зеленый. Сидящий же рядом со стариком лысый мужчина посмотрел на них печально. Впрочем, выходной, на Чистых Прудах сегодня половина Москвы отдыхает. Кого только тут нет...
– Вы уж простите меня Коля, что я так по-хамски себя повела тогда. Ударила вас наганом...
– Хм... Хорошо не пристрелили...
– улыбнулся он.
Надя виновато посмотрела на лейтенанта. Господи, какие глаза... Батюшка бы велел перекреститься...
– Мороженое, кому мороженое?
– внезапно подкравшись, заорала почти в ухо Тарасову тетка с ящиком холодной сладости.
Они взяли по шарику ванильного - оказалось, что ванильное они оба больше любят - и зашагали дальше.
Когда рядом не было людей, Надя рассказывала о себе.
Дочь золотопромышленника Келлера зачем-то вступила в партию эсеров. Хотела освобождать народ от царского ига. Было-то ей всего семнадцать... А вот понесло же за счастье народное... В восемнадцатом расстреляли семью. Маму, отца, двух братьев и сестричку... Из-за нее и расстреляли. В ЧК узнали, что дочь осталась в боевой организации и даже принимала участие в восстании Савинкова в Ярославле. Это были страшные дни...
Город полыхал ровно в аду. Обложенный со всех сторон красными войсками. Вырваться удавалось единицам. Наде повезло...