Чтение онлайн

Тут Батя подошел. Думаю: не молчи, Кваз, пни в морду сапогом, бей до смерти, все снесу, только не молчи. А он вдруг говорит: "Иди, там тебе чай оставили..."

Пересилил я себя, пошел в каморку. Никто бы не воспротивился, зайди я туда вместе со всеми. Но как вынести их угрюмое молчание? Или приняли бы это за подхалимаж - подлизывается, прощения просит. Или за наглость: кровь на руках безвинная, а с нами садится? Не знаю...

Ну, куда же мне деваться?!

ЗОНА. ВОРОНЦОВ

На следующий день на заседании совета коллектива Крохалев получил наказание и впервые с ним согласился, без всяких оговорок.

– Виноват, - говорит, - только прошу учесть - не специально я это сделал. Наказывайте, заслужил.

Ну а как наказать за смерть человека по халатности? Только обычным изолятором. Много это или мало? Не знаю. Если понял этот человек, что совершил, и будет теперь смотреть на жизнь и работу по-иному, тут и наказания никакого не надо. А цена всего - человеческая жизнь?

ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ

...Крохалев досиживал последние, десятые сутки в изоляторе. Ждал свидания с матерью. Это обязательный жареный петух или утка, а главное - деньги. Тогда он снова король, и самоощущение своей важности, утерянное после ЧП, снова вернется к нему. Ведь он не Сидор, не мужичонка какой-то, а гордый вор.

Жизнь в Зоне не страшней, чем на воле, - просто другая. Иной от нее на запретку под автоматы прет, а по нему - лишь бы уважение было, жить можно и тут. Утешал он свою совесть, только было все одно на душе муторно. Часами мог отрешенно заниматься бессмысленным каким-нибудь делом, уводящим от паскудных дум.

Единственный таракан камеры, выходящий вечером к крошкам, насыпанным для него, вылез сегодня на час раньше - было еще светло.

– Обожрался ты тут, сучок...
– зло сказал зэк шевелящему усами толстому насекомому и неожиданно даже для себя ловко стрельнул его щелчком, да так, что таракан пулей улетел и ударился в глазок, куда подсматривал прапорщик Сурков, который с испугу отскочил в сторону.

ПАУЗА. ТАРАКАН (блатной)

– Вора!!! Пахана так щелкать! Век свободки не видать, если я твою птюху не стырю. Я уже шесть лет в этой гадиловке оттрубил на хозяина. А ты, фурсик, меня так шандарахнул?! О! Чей-то глаз за стеклом... и таракан в нем бегает... А-а-а! Это дубак Сурков, тараканы в голове у них, вертухаев поганых... Надо из глазка линять в свою щель... Чуть не укокали...

ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ

– Ты о чем?
– вскинулся сосед по камере, вечно спящий Соловьев - здоровый бугай, впервые пришедший в Зону, но будто вечно здесь сидевший - бывают и такие.

– О жизни, о чем...
– мрачно сплюнул на пол Кроха.
– То взлет, то, падла, падение... Вот как все устроено.

– Таков закон ее...
– зевнул Соловьев, здесь Соловей.

– Чей... закон?
– скривился Крохалев.

– Жизни, чей. Не ты ж законы определяешь.

– А кто?
– спросил сам себя мрачный арестант.

– Не знаю...
– охотно протянул Соловьев, он любил поговорить на такие темы, верующий, что ли, был.
– Жизнь - копейка, судьба - индейка.

– Точно, копейка, - согласился Кроха, открыл рот и замер так, словно его осенило умной мыслью.
– Ничего, - сказал после паузы.
– Срок перезимуем, а выйдем и с судьбой сквитаемся.

Соловьев пожал плечами, сомневаясь.

– Не дураки теперь, - убеждал себя Кроха.
– Кроликов буду разводить. И пчел. Доходное дело. А еще - дураком надо заделаться, шизоидом. Пенсия у них есть, никто не трогает, что хочешь, то и вороти.

– Дураком...
– покачал головой Соловьев.
– Смеяться будут...

Кроха смерил его презрительным взглядом.

– Вот как раз дурак тот, кто не шизофреник и здесь парится. Вот я такой шизоид и есть.

Соловьев не стал опровергать диагноз коллеги по камере, предпочел промолчать.

– А ты знаешь, как признанным дураком сделаться?

Большой Соловьев, не желавший становиться признанным дураком, осторожно пожал плечами.

– Сначала надо взять книгу, - устраиваясь поудобнее, начал тоном маститого лектора Кроха.
– Выбрать для себя подходящий диагноз, чтоб поближе к характеру своему. Потом надо домашних, родню предупредить, чтобы не трепались никому, что ты того... сдвинулся, - показал он пальцем у виска.
– Сколько людей из-за языков длинных прокалывалось...
– нравоучительно поднял он палец.
– Вот. Ну, потом куда-то поехать надо, в министерство какое-нибудь, - здесь уже стал заливать, но простодушный Соловьев не замечал, - или в Москву, или у себя дома, в горком какой-нибудь прохилять.

– Не пустят, - осторожно вставил Соловей.

– Ну, я и говорю - пройти, а не войти, - разъяснял Кроха глупому.
– Там надо раздеться догола...

– Где, в райкоме?

– Ну а где ж?!
– потерял терпение врун.

– Да как в райкоме-то?
– тоже потеряв терпение, повысил голос Соловьев. Че ты буровишь?

– Ну, в туалете... да какая разница. Кто хочет раздеться, тот сделает, рассерчал защитник признанных дураков.
– Или можно выпустить поросенка или курицу там.

– Ну?

– Болт гну. И вертеть беса... Мети пургу, кидайся на детей кухарок...

– На каких еще кухарок?

– Вот дундук! Еще дедушка Ленин сказал, что Россией будут править дети кухарок. Вот они по его завету прямо от помойных ведер сиганули и крепко засели в райкомах, обкомах и самом ЦК... Варят там башли себе, а мы помои хлебаем... Усек, тундра?

– Ага-а...

– И то, заберут, отвезут, а ты там - в ментовке, а потом в больнице марку держи - шизик!

Соловьев шумно вздохнул.

– Все, если поверят, гуляй смело, занимайся кроликами, воруй, да что хошь делай. Справка!
– показал он насупленному Соловьеву воображаемую бумажку.
– И - неподсуден. Дурак!
– торжествующе провозгласил Крохалев и сделал косые глаза.
– Полгода отдохнул в дурдоме - и домой.

– На словах-то хорошо все получается, - протянул заинтересованный Соловей.
– А то как не признают?

– Это все зависит от желания, - отвернувшись, философски изрек Кроха. За дверью послышалось мерзкое дребезжание коляски, развозящей ужин.
– Че сегодня хрумкать?
– нервно вскочив, крикнул Кроха в дверь.

– Че... суп харчо, - мрачно ответили оттуда.
– Хлеба краюха, че-о..

– Пролетный день, ты забыл, что ли?
– вздохнул большой Соловьев - он тут не наедался, потому и лежал, экономил энергию.
– Детей кухарок бы на такую диету...

– Точно, да ты с понятием, мужик, - похвалил Кроха, - посидят еще и они, время придет... в сучьем бараке.

Рацион в изоляторе чередовался: один день - хлеб и вода, на второй - утром каша, в обед суп, на ужин вновь каша, и снова - вода да хлеб...