Чтение онлайн

Через полчаса был разыскан и его мюнхенский телефон. Не без дрожи в руках Валерий Дмитриевич набрал номер и услышал высокий, чуть сипловатый голос автоответчика на немецком языке. Быстрицкий рассказал, кто он такой и что ему надо, дал свои координаты и положил трубку. "Говорить или не говорить жене?
– мучился он.
– Ведь все равно узнает. И тогда уже не простит".

Разумеется, при таком состоянии духа ни о какой работе не могло быть и речи. Банкир отменил все назначенные встречи, закрылся в кабинете и разжег камин. Он выпил бокал вина и закурил сигару, хотя курить бросил двадцать лет назад и сигары держал исключительно для гостей.

Все смешалось в бедной голове Быстрицкого: желуди, кооператоры, поэты и восемь убийств, совершенных его умирающей дочерью. Да ещё этот сон под утро.

Прошло более часа, прежде чем тишину в кабинете нарушил междугородный звонок. Валерий Дмитриевич угадал это по сигналу.

– Быстрицкий у телефона.

– Добрый день! Это Владимир Закадыкин, - услышал банкир сиплый и чуть взволнованный голос.
– Вы просили позвонить. Насколько я понял, вы отец Софьи? Что с ней?

– Она тяжело ранена. Лежит в больнице. Ее обвиняют в восьми убийствах...

– Убийство главы "Домостроя" тоже вешают на нее?
– поинтересовался журналист.

– С чего вы взяли?
– удивился банкир.

– Предполагаю, что это дело могла обтяпать только она. Кстати, вы интересовались, при каких обстоятельствах её ранили?

– Интересовался. Но мне не сказали, - растерялся Валерий Дмитриевич.

– Понятно. Что вы конкретно хотите узнать от меня?

– Все!
– выдохнул банкир.
– С тех пор как она исчезла, а после этого прошло девять лет, я не слышал о ней ничего. Понимаете? Я даже не знаю, как она попала на дачу к тому типу и что у них там произошло...

– Этого и я не знаю, - ответил Закадыкин.
– Но в одном вас могу уверить: тот товарищ, или господин, как их сейчас называют, стоил того, чтобы ему перерезали глотку.

Быстрицкий вздрогнул.

– Вы полагаете, убила она?

– Естественно! Но смею вас уверить, это единственный случай, где ваша дочь приложилась собственноручно. Всех остальных она не убивала. Она только провоцировала. Понимаете?

– Нет!

На том конце провода погрузились в раздумье.

– Понимаете ли, Валерий Дмитриевич, я не могу вам всего рассказать. Это не моя тайна. Но все знать вам, вероятно, и не нужно? Вас, должно быть, интересует только одно: преступница ваша дочь или нет? Отвечаю с полной уверенностью: ваша дочь не преступница, не убийца и не член криминальной группировки, как её, вероятно, будут представлять на суде. Та команда, в которой она была, к криминалу не имеет никакого отношения. Это все, что я могу вам сказать. Извините!

Пришло время задуматься банкиру. После тяжелой паузы он спросил:

– Но где вы с ней познакомились?

– В Симбирске, в девяносто четвертом году. Она приезжала с одной бригадой... Извините, не могу сказать, что за бригада и кому она служит. Словом... мы вместе работали по одному делу.

– Что?
– поднял брови банкир.
– Она была в девяносто четвертом в Симбирске и не дала о себе знать?

– Поверьте, работа, которую она делала, стоила того, чтобы временно забыть о дочерних чувствах. Кстати, вас она видела на балу у вице-губернатора. Если бы вы её узнали, то провалили бы операцию.

"А ведь точно!" - осенило банкира. В тот вечер, в загородном доме Канаева... Черт! Когда он вошел в зал, то ему показалось, что в этом пьяном водоворота мелькнуло знакомое лицо. Он хотел приглядеться к той девушке, танцевавшей с одним известным ублюдком, но вице-губернатор закрыл танцующую пару спиной. А потом даме, кажется, сделалось плохо.

– Так чем же она занималась все эти годы?
– спросил банкир.
– Из того, что вы рассказали, я не понял ничего.

– Считайте, что она была на службе, - спокойно ответил Закадыкин.
– И не спрашивайте, у кого. Не отвечу. Извините. К сожалению, время мое истекает. О вашей дочери я знаю очень мало. Видел её всего один раз в октябре девяносто четвертого. И все. Так что добавить к тому, что я вам рассказал, мне практически нечего.

– Подождите! Не вешайте трубку! Я хочу спросить: знаете ли вы поэта Александра Полежаева?

– Полежаева?
– удивился Закадыкин.

– Это мой друг. Он бесследно исчез в восемьдесят девятом. А, собственно, почему вы меня о нем спрашиваете?

– Могла ли моя дочь быть с ним знакома?

– Вряд ли! Их пути никак не пересекались. А вот с его женой она, кажется, была знакома. Даже более чем знакома.

Закадыкин тяжело вздохнул и задумался.

– Что значит "более"?
– насторожился Быстрицкий.

– Видите ли... Близкие подруги знают друг о друге меньше, чем ваша дочь знала о Полежаевой. А ведь я у Софьи спрашивал, была ли она знакома с женой поэта. Софья, ответила, что не была. И соврала.

– Почему вы решили, что соврала? Софья не имеет привычки лгать.

– Видите ли, в чем дело...
– замялся Закадыкин.
– Когда той осенью я принимал их в своей квартире, ваша дочь почему-то сразу бросилась ко мне, как будто знала сто лет, а между тем видела меня впервые. И я видел её впервые. Она назвала меня по фамилии, причем в такой же фамильярной манере, в какой обычно называла пропавшая Зинаида. Тогда-то я и спросил, знала ли она Полежаеву. Ваша дочь ответила, что не знала. И отвернулась. Потом ещё несколько раз я ловил её на том, что она совершенно непринужденно выдавала обо мне такие сведения, какие могла знать только Зинаида, с которой мы были дружны. Софья объясняла это тем, что перед встречей всегда скрупулезно изучает личные дела тех, с кем собирается работать.

– Это правда. Она очень ответственная, - произнес задумчиво банкир.

После чего попрощался с Закадыкиным и положил трубку. Разговор с журналистом не прояснил ничего. Только прибавил боли. "Быть рядом и не позвонить? Боже, какая черствость!
– уныло думал банкир, разбивая догорающие угли в камине.
– Все-таки не нужно рассказывать жене..."

Быстрицкому стоило огромных усилий сидеть вечером бок о бок с супругой, уставясь в экран телевизора, и ни словом не обмолвиться о дочери. Он трижды из ванной звонил в больницу, и ему трижды отвечали, что врачи делают все возможное, чтобы состояние больной не ухудшалось.

На следующее утро, придя в палату к Софье, родитель нашел её состояние более удовлетворительным, чем вчера.

– Я же обещала, что не умру, пока все не расскажу, - грустно улыбнулась больная.

– А ты можешь пообещать вообще не умирать?
– произнес осипшим голосом Валерий Дмитриевич.

Глаза её повлажнели.

– Нет, папа. Этого я не могу. Я и так уже здесь задержалась. Меня ждут...

Часть вторая

ОСТАВЛЕННАЯ ОТОМСТИТЬ

1

Этот жуткий сон повтоpялся Зинаиде каждую ночь. После того дня, когда её пpопавший муж внезапно позвонил в pедакцию, ей с сатанинским постоянством стала сниться сыpая темная комната с отвpатительно казенным запахом и ржавыми pешетками на окнах. В комнате присутствовал плешивый майоp, сидевший напpотив над pаскpытой папкой. Он сладостpастно пожиpал Зинаиду кошачьими глазками, и ужасное чувство безысходности витало в этих облупленных стенах. Майоp шныpял по её визжащему выpезу на вечеpнем платье, котоpое в этой обстановке было неуместным, и Зинаида ещё отчаянней втягивала голову в плечи и поджимала свои сверкающие ноги.

– Итак, вы утвеpждаете, что заpезали его без постоpонней помощи?
– в сотый pаз спpашивал майоp, ухмыляясь и показывая пpокуpенные зубы.

– Да, утвеpждаю!

Зинаида замечала, как вздpагивал майор, и холодная стpуя недоумения сквозила в его сияющих глазах. Но чеpез минуту блудливая усмешка опять озаpяла его протокольную физиономию.

– Так за что вы, говоpите, заpезали этого почтенного гpажданина? пpодолжал насмешливо мент, и вены на его бычьей шее pаздувались, когда взгляд застpевал на свеpкающем декольте подследственной.