Чтение онлайн

– Умением быстро оборачивать капитал.

Банкир долго с недоверием смотрел полковнику в глаза.

– Всех людей, способных быстро оборачивать капитал, я знал. Их можно сосчитать по пальцам. Они все были клиентами моего банка. Маскитов к ним не относился. Более того, мне никогда бы в голову не пришло дать ему кредит. На что? Он не был промышленником и не был предпринимателем. Он был простым бандитом. И все это знали. Кстати, какую отрасль в Симбирске намеревался развивать Маскитов?

– Ну, о таких подробностях я не информирован, - развел руками полковник.
– Это мне не важно. Мне важно знать, кто стоит за вашей дочерью. Что это террористическая организация с явно политическим уклоном, а не простая криминальная группировка, это я понял давно. Но мне не понятно, какие цели она преследует.

– По-моему, вы преувеличиваете, - пробормотал Быстрицкий, думая о своем.

– Я был бы счастлив, если бы я действительно преувеличивал. Но факты вещь упрямая. Кстати, вы так и не ответили мне, что вы думаете по поводу того, что в теле вашей дочери как бы находится душа Зинаиды Полежаевой?

Быстрицкий метнул негодующий взгляд на следователя.

– Девочка бредила. Неужели вам не ясно?

– Мне многое в этой истории не ясно, - покачал головой Кожевников. Из того, что она рассказывала, многое подтвердилось. Вчера вечером мне звонили из Симбирска: сотрудники УВД извлекли из-под Свияжского моста мешок с останками женщины. Предварительные данные не опровергают того, что эти останки принадлежат пропавшей Полежаевой. Хотя это не точно. Криминалисты ещё работают. Так что ваша дочь если и бредила, то как-то правдоподобно, что ли...

Банкир настороженно посмотрел на полковника.

– Значит, вы полагаете: все, что говорила она, чистая правда?

Полковник отрицательно покачал головой.

– То, что дух Полежаевой перешел в тело вашей дочери, правдой быть не может. Это возможно только в американском сериале "Секретные материалы". Если я напишу такой же отчет, какой каждую серию пишут работники американских спецслужб, что, мол, "подобное явление человечество ещё понять не в силах", меня выкинут из органов. Нет. Это её фантазии. Я даже догадываюсь, зачем ваша дочь все это насочиняла. Чтобы для вас навсегда остаться чистой и непорочной...

– Нет. Не то вы говорите, - перебил Быстрицкий.
– После того как она разбилась и я, придя в больницу, взглянул ей в глаза, то ужаснулся: они были совершенно взрослыми. Я ещё тогда обратил внимание на то, что она вела себя со мной настороженно, как будто видела впервые. И мать свою она больше месяца не могла назвать "мамой". А когда назвала, так её всю перекосило. Тогда я это объяснял тем, что девочка стукнулась головой. Но сейчас начинаю понимать... Черт его знает - начинаю ли?

Банкир впал в чрезвычайную задумчивость. Полковник тоже замолчал, с тревогой вглядываясь в собеседника. После неловкой паузы он произнес как можно мягче:

– Понимаю ваше состояние, Валерий Дмитриевич. Вам сегодня нужно собраться с мыслями, расслабиться, отдохнуть. Идите домой. А завтра мы за вами заедем. Вы все-таки должны спросить у нее, где она столько лет была и чем занималась.

– Да, вы правы, - тихо произнес банкир, поднимаясь с места.
– Мне сейчас нужно побыть одному. До свидания. Домой за мной не заезжайте. Лучше на работу.

Быстрицкий вяло пожал Кожевникову руку и какой-то унылой старческой походкой поплелся на выход. "Здорово он сдал за эти два дня", - подумал полковник, проводив его взглядом.

А дома банкир снова бок о бок сидел со своей второй половиной перед телевизором и за весь вечер не произнес ни звука. Супруга несколько раз пыталась начать разговор, но супруг только отмахивался. Если вчера он ещё мучился сомнениями: рассказывать или не рассказывать жене о дочери, сегодня он твердо знал, что просто обязан утаить эту трагедию от жены. Чем больше молчал банкир, тем отчетливей вспоминал те первые дни, когда Софью привезли из больницы. А ведь точно: она путала комнаты, изумлялась обстановке, платьям, кухне. Она неуверенно пользовалась столовыми приборами, пыталась сама прибираться в комнате, хотя у них всю жизнь была домработница. Много чего странного вспомнил банкир за вечер. Но когда утром снова шагнул в её палату, все его сомнения мгновенно улетучились. На больничной койке лежала именно она - его до боли родная дочь. Она улыбнулась виноватой улыбкой, и он поцеловал её в щеку.

– Мне врачи сказали, что ты чувствуешь себя намного лучше. Они даже удивляются.

– Мне действительно сегодня неплохо, папа, - произнесла она тихо.

"Назвала "папой" - это хороший признак, - мелькнуло в голове у Быстрицкого.
– Действительно, она вчера плела бог знает что..."

Однако радость родителя была преждевременной. Больная строго посмотрела Валерию Дмитриевичу в глаза и произнесла:

– Это ничего, если я по-прежнему буду называть тебя "папой", хотя ты уже знаешь, что я не твоя дочь? Твоя настоящая дочь ни в чем не повинна. Ее, слава богу, не успела коснуться грязь этой жизни. Не сомневайся: она давно в раю.

– Прекрати говорить глупости, - нахмурился Быстрицкий.
– Твоя задача выздороветь. А как тебя отмазать, это уже мои заботы.

– Только не это, - тяжело вздохнула она.
– Я девять лет ждала этого часа, чтобы покинуть Землю и улететь к своим. Но Бог не давал мне смерти...

– Кстати, - перебил родитель, чтобы отвлечь её от грустной темы.
– Чем ты занималась все эти годы?

Она посмотрела на отца очень строго и, кажется, догадалась, что этот вопрос попросил задать следователь.

– Нет, если не хочешь, не отвечай, - поправился Валерий Дмитриевич. Расскажешь, когда выздоровеешь и мы вернемся домой.

– У меня нет дома, - мрачно произнесла она, и глаза её повлажнели.
– А была я там, где обязана была быть. И занималась тем, чем обязана была заниматься.
– Она пронзила отца строгим взором.
– Ты же видишь, папа, что творится вокруг. Большинство делают вид, что все нормально. Но это только до тех пор, пока их не коснется лично. Мне повезло, папа. Я попала в правильную среду. Я хотела рассказать тебе ещё тогда, осенью девяносто четвертого, когда мы приезжали в Симбирск, но я не была уверена, что вы с матерью меня поймете...

Часть третья

ПРОГРАММА-МИНИМУМ

1

Перед въездом в город их не заметила даже автоинспекция. Они пролетели мимо в ту минуту, когда зевающий гаишник тормознул у поста тяжело груженный КамАЗ, и четверо мотоциклистов в дымчатых шлемах и кожаных куртках проскочили за грузовиком абсолютно не замеченными ни для водителя КамАЗа, ни для дорожной милиции. Орлы въехали в северную часть города и свернули к парку, переходящему в лес.

Часы показывали около десяти вечера, но было уже безлюдно. В этом городишке прохожие исчезают засветло, и любая машина в такой час - огромная редкость.