Чтение онлайн

Лжедмитрий, чувствуя непрочность власти и желая угодить сановникам и войску, удвоил им жалованье. Однако и сановники, и войско предали его, как только фортуна отвернулась от самозванца.

Опыт истории свидетельствует, что подкуп и лукавство могут принести лишь короткую выгоду. Увеличивая довольствие сановникам из КПСС, М.С.Горбачев рассчитывал привлечь их на свою сторону. Но, вероятно, не учел опыта истории. И сегодня мы видим, как облагодетельствованная им партийная номенклатура готова съесть его и как Президента, и как своего генерального секретаря.

Человеку "с улицы", которому шесть лет перестройки превратили жизнь в муку выживания, эти призывы — "распни" — отчасти и импонируют.

Да они, в сущности, и рассчитаны на самые примитивные инстинкты толпы. И, чтобы не поддаться искусам упрощенных решений, опять-таки полезно помнить об исторических прецедентах. Опыт истории предостерегает об опасности смены лидера в период государственной смуты. Все знают, как велика была неприязнь населения к Лжедмитрию. Однако мудрый и хитрый Шуйский готов был сохранить его у власти, по-государственному полагая, что хаос и анархия хуже непопулярной власти самозванца.

Понятие "самозванец" вообще внушает неприязнь, хотя отечественная история опять-таки подсказывает нам, что самозванничество стало у нас чуть ли не политической традицией. "Известно, что Россия вообще страна самозванцев", — сетовал В.Г.Короленко. Вдвое справедливо по отношению к России советской: ведь все без исключения советские вожди с юридической точки зрения были самозванцами: Ленин, Сталин, Хрущев, Брежнев, Андропов… Никого из них народ не призывал и не утверждал на государственное дело. Разница в том, что царей и цариц делала дворянская гвардия, а коммунистических вождей — гвардия партийная, то есть номенклатура. И нужно отдать должное М.С.Горбачеву: он первым сделал попытку легитимизации власти. Попытку ограниченной легитимности, скажет строгий критик, и будет справедлив. Но для страны, не имевшей вообще никаких традиций, кроме монархического престолонаследования и партийного самоназначения, это уже большой шаг к правовой демократии. Фактически Горбачев прервал монархо-партийную традицию.

Александра Львовна Толстая, дочь писателя, рассказывая о своих встречах с М.И.Калининым (она неоднократно ходила к нему хлопотать о посаженных на Лубянку священниках и интеллигентах), вспоминает о весьма своеобразном восприятии Михаилом Ивановичем страшного голода 1 921 года, унесшего, как известно, пять миллионов жизней.

— Вот, говорят, люди голодают, продовольствия нет, — удивлялся "всероссийский староста". — На днях я решил сам проверить, пошел в столовую, тут же, на Моховой, инкогнито, конечно. Так знаете, что мне подали? Расстегаи, осетрину под белым соусом, и недорого…

Надо ли говорить, что "обычная" эта столовая была рядом с приемной председателя ВЦИК, и обеды там предназначались для молодой советской номенклатуры. Но "другу крестьян" было и невдомек, что его личный опыт хождения "инкогнито" в спецстоловую не исчерпывал страшного опыта голодающей страны. Характерный пример искажения восприятия у человека, приобщившегося к власти и отравленного ею. А ведь М.И.Калинин был, как говорится, "из простых": слесарил, ходил на завод.

Михаилу Ивановичу такое сужение государственного видения можно отчасти и простить: его советский опыт к моменту разговора с А.Л.Толстой ограничивался четырьмя годами. Двадцать с лишним лет неограниченной власти Сталина давали уже больше материалов для суждений по поводу "преимуществ" социализма. Но и в его эпоху действовал целый ряд российских и мировых факторов, которые затемняли исторический горизонт: мировой кризис 1929 года оставлял впечатление близкого краха капитализма; и, напротив, успехи индустриализации (отчасти фальсифицированные) создавали иллюзию опережающего развития социализма.

Трезвый анализ "грандиозных успехов" свидетельствует о том, что величайшие усилия, истощившие нацию, дали ничтожные в сравнении с несоциалистическими странами результаты. Одряхлевшие монументы сталинской индустрии сегодня не приносят даже той пользы, что пирамиды фараонов в Египте.

И тем не менее на последней майской демонстрации бойкая бабенка в жалкой куртчонке вызывающе гордо несла портрет Сталина. Прости ее, боже. Со своей укороченной памятью чем она хуже "всероссийского старосты", тайно смахивавшего слезу при подписании смертных приговоров и публично славившего "отца народов". Ее тоже воодушевлял упрощенный опыт упрощенной личности.

Но что воодушевляет стоящих на трибуне мавзолея государственных людей, имеющих перед глазами семидесятилетний прогон советской истории, но все еще продолжающих петь осанну социалистическому выбору и коммунистической перспективе?

Среди множества лозунгов, обеспечивающих идеологическое обрамление социалистического строительства, имелся и такой: "Лошадь угрожает социализму!". Сегодня мы, пожалуй, могли бы улыбнуться такой пропагандистской находке, если бы при более серьезном осмыслении за такого рода’"наивностями" не проглядывала бы глубинная сущность "плохого отношения к лошадям". Опасность лошади для социализма состояла в том, что лошадь олицетворяла собой живое и естественное начало в сельском укладе, тогда как большевики такое начало отвергали, заменяя его механистической схемой — идеей. Социализму вообще не нужен был мыслящий, сомневающийся и вечно ищущий человек. Напротив, поскольку абсолютизированная идея социализма как бы гарантировала заведомый успех ("учение Маркса всесильно, потому что оно верно"), такие люди были лишь помехой для победного шествия. Для реализации абсолютной идеи нужен был рабски послушный исполнитель в низах и жесткий, не ведающий сомнения вождь наверху. Нормальный, "сокровенный человек" платоновского типа так же "угрожал" социализму, как и лошадь.

Русский человек, вообще склонный к словечку, на глине замешанному, попробовав расстегаев коммунального социализма, уже в 20-х годах начал горланить частушку:

Но и такого рода фольклор угрожал, социализму, и в ГУЛАГах оказались целые ансамбли частушечников и рассказчиков анекдотов. Социализм оказался самым безжалостным к людям общественным строем, истратив в своих окопах миллионы и миллионы россиян. Толстовскому Холстомеру, родись он попозже, едва ли пришлось бы вспоминать в старости свою былую жизнь. При социализме он просто не дожил бы до старости: его или съели бы во время одной из бесконечных голодух, или свели бы на живодерню при очередной повышенной разверстке на мясо.

Сегодня, читая в "Правде" негодующие реплики по адресу бастующих шахтеров, можно подумать, что социализму угрожают даже пролетарии, во имя которых якобы и совершалась революция. А ведь совсем недавно советская пропаганда не уставала умиляться забастовками шахтеров в Англии, железнодорожников во Франции, докеров в Америке. В сущности, единственный класс, который угоден и приятен социализму, — это бюрократия, она и пожинает плоды всеобщего рабского труда, зато по обилию песен, прославляющих труд, мозолистые руки, коллективный разум трудящихся, мы превзошли всех.

Перехитрить человека, разумеется, можно, особенно если отгородить его от опыта других стран и народов. Но историю перехитрить нельзя.

С возвращением гласности люди получили наконец возможность сравнить исторический опыт тех стран, которые шли по иному пути. С горестной очевидностью мы видим, что повсюду в мире, куда проник социализм, люди живут беднее, униженнее, с большими болезнями, с меньшей защищенностью от произвола и ударов судьбы. И парадокс состоит в том, что от революций, от социализма более всего в конечном счете пострадали "движущие силы" — рабочие. И вот сегодня опять возвышают до крика голос фальшивые "защитники" пролетариев, вновь пытаются соблазнить рабочих сдобными булками "социалистического выбора". Как будто бы этот "выбор" не виден на примере разделенных стран. Западная и Восточная Германия, Северная и Южная Корея, Китай и Тайвань, Финляндия и Россия… Всем памятен анекдот брежневской поры: "Что будет в Сахаре, если туда придет социализм? В течение семидесяти лет — ничего, потом обнаружится нехватка песка…"

Простенький этот анекдотец до предела обнажает реальность истории: повсюду, где загостился социализм, рано или поздно начиналась деградация экономики, общества, человека. Сегодня от социализма, как от чумы, бегут не только европейские страны, но и недавние "оплоты социализма" в Африке, в Азии, в Латинской Америке…

Один из самых честных писателей XX века Генрих Бёлль, побывав в СССР, воскликнул: "Жизнь на Западе трудна, а у вас невозможна" [33] . А ведь были времена, когда идеи социализма доводили до экстаза тончайших интеллектуалов Европы. Его обаянием обольщались Ромен Роллан, Анатоль Франс, Лион Фейхтвангер, Андре Жид, Андре Мальро… Всем памятны хрестоматизированные пропагандой беседы Герберта Уэллса с "кремлевским мечтателем" со знаменитейшим ленинским "приезжайте к нам через десять лет". Один из самых романтических поклонников социализма Андре Жид называл происходящее в СССР "естественным и практическим чудом". В 1936 году для личного ознакомления с чудом он приехал в СССР. Знаменитого француза принимали "по высшему разряду". С ним встретился и беседовал Сталин, его водили к изголовью Николая Островского, возили в пионерский "Артек", ему даже позволили произнести "сомнительную" речь с трибуны Мавзолея Ленина на траурном митинге в память Горького. Его провезли "по стройкам коммунизма". Возили не случайно: "агитпроп" ждал от этого визита огромного пропагандистского навара на Западе.