Чтение онлайн

– Я собираюсь разделаться с тем негодяем Манди с самого утра, торжественно заявил доктор Фоксвелл.
– Он может быть признан невменяемым!

– Думаю, что мы должны предложить полное расследование, - сказала мисс Пейдж, - и выпустить официальные заявления от опекунов, учителей, друзей и соседей каждого ребенка. Опекуны должны подготовить их и собрать свидетельские показания под присягой от тех, кто знал детей на протяжении всей их жизни. Я написала телеграмму и мы можем отправить копию каждому опекуну.

– Это был дядя Стеллы сразу затем на междугороднем, - сказала миссис Уотерс, входя в комнату.
– Он хочет убить кого-нибудь. Я сказал ему, что мы собираемся действовать, но он хочет поговорить с Вами, д-р Уэллес.

– Я поговорю с ним по телефону и пошлю эти телеграммы, - сказал Питер.

Следующие несколько дней были очень деловыми для всех в школе. Репортеры, фотографы, юристы и любители достопримечательностей соперничали с друзьями и родственниками в попытке монополизировать сцену. Элси жаловалась, что, насколько ей известно, не было ничьих прерванных выступлений по поводу школьного имущества в течение трех дней. Каждый взрослый, связанный каким-либо образом со школой, быстро использовал все свое его или ее влияние, чтобы опровергнуть абсурдные заявления и поддержать опровержение любыми имеющимися в наличии документами.

Поступила целая уйма свидетельских показаний от их имени. Пасторы-священники, министры и раввины - решительно объединились в защите.

Семантический анализ Фредом выступления Манди, написанный на следующий день и выпущенный под его самым уважаемым псевдонимом, был только одной одной из множества статей, осуждающих телепередачу; а статья одного из помощников-епископов епархии архиепископа, личного друга Питера Уэллеса, полностью скомпрометировала Манди среди его католических последователей.

Томми Манди, атакуемый со всех сторон, также сделал заявление, в котором сказал, что, в действительности его неправильно поняли. Если бы дети были, как ему сказали, нечеловеческими интеллектами, стихийно порожденными взрывом атомной станции, а не рожденными родителями-людьми, как, он уверен сейчас, это так, его выступление, заявил он, было бы справедливым. Он был, сказал он, рад быть орудием в открытии пути для них, чтобы снять с них обвинения, которые были предъявлены ему. И, добавил он, он не подстрекал кого-либо к нарушению общественного порядка, а просил людей молиться.

Только после того, как стихла эта суматоха, позвал тим детей на собрание, чтобы обсудить будущее.

– Доктор Уэллес отдал приказ запирать ворота во время школьных занятий и предполагается, что мы вернемся к нашим занятиям. Выключи, Робин, эти уроки; нам надо обсудить все это. Макс, не включишь ли ты свет? Здесь мрачно.

– Должен думать, что мы уже достаточно поговорили об этом, - сказал Джерард.
– Меня тошнит от имени Манди. Меня тошнит от всей этой суеты. Нельзя ли забыть об этом и вернуться к работе?

– Можно, в известном смысле, - ответил Тим.
– Дело в том, что я хочу вам что-то сказать. Завтра я возвращаюсь обратно в школу Макартура и я хочу попросить всех остальных из вас уйти или в эту школу, или, что еще лучше, рассеяться среди других больших общественных и приходских школ города.

Эта сногсшибательная новость была более оглушительной, чем выступление Манди.

Ошеломленные, дети разразились протестами.

– Ты имеешь в виду закрытие этой школы? Вернуться к отметкам? Тим, ты не можешь бросить нас таким образом! Доктор Уэллес никогда не позволит тебе это сделать! Взрослые будут раздосадованы! Распустить нашу группу!

– Знаю, что вы чувствуете, - сказал Тим.
– Знаю, что вы думаете. Но я столкнулся с этим без страха, и Это - единственный выход. Вот так это должно быть, для меня, по меньшей мере. Мы поступали лучше, когда оставались в укрытии, чем тогда, когда заперли самих себя в этой башне из слоновой кости. Позволь мне договорить, хорошо, Джей? Я расскажу вам, как я додумался до всего этого. Вы можете говорить, когда я закончу.

– Дайте ему слово, - сказал Макс.

– Я не хочу говорить о Манди еще больше, чем вы. Но есть два момента, чтобы упомянуть его выступление. Один момент - это то, что люди слышали его и они никогда его не забудут. Мы все поставили его на место - все на нашей стороне - но это не будет забыто. Отдельные частицы его выступления будут возникать против нас пока мы живем. Мы можем отрицать все, пока не устанем, но в самых дальних уголках памяти тех, кто слышал его, подозрение останется, и страх, и ненависть. Внизу на иррациональных уровнях, куда никогда нет доступа доказательствам и фактам, логике или аргументам, некоторая часть его будет жить, несмотря на все то, что наши друзья и союзники могут сделать.

– Он прав, - сказала Стелла.

– Боюсь, что это правда, - согласился Джей.

– И еще один момент, - продолжал Тим, - заключается в том, что во всей этой кучи лжи и чепухи, и ложных доказательств, и зависти, и невежества, искаженных и извращенных до неузнаваемости, была некоторая доля правды.

– Если ты имеешь в виду те совсем несоответствующие неправильные цитаты о том, как понимают маленькие...
– сердито начала Мари.

– Или то, что мы прячем за псевдонимами...

– Или что Бог...

– Успокойтесь на минутку, неужели не можете?
– воскликнул Тим.
– Это довольно трудно сказать. Но я возвращаюсь в школу, где ставят отметки, потому что интеллект - это не все. Это даже не самое важное.

– Если ты собираешься говорить о религии...
– начал Фред, но Тим покачал головой.

– Нет, - сказал он.
– Психология. Ничего из этого могло бы и не произойти, если мы бы не отрезали сами себя от общества и почти от каждого в нем. Пока мы жили так, как другие дети, никто не ненавидел нас, никто не боялся нас, никто не был против нас. Некоторые из вас говорили, и в журналах и везде писали, что я спас нас от реальной угрозы тем, что говорил с толпой. Но это не было то, что я говорил или что я сделал, это было то, что кто-то знал меня. Некоторые из них знали мисс Пейдж, а некоторые знали доктора Уэллеса. Но если вы, чужие городу и другие чужие, которые приедут, закроете себя здесь и будете жить за этим забором, никто не будет вас знать. И если я закроюсь здесь с вами, никто не будет знать меня. Если они не будут учиться познавать нас всех и любить, и верить, и доверять нам, вся эта дребедень, которую Манди вбил в их головы, в один прекрасный день вновь взорвется против нас. Должно быть это витало вокруг других голов довольно долго, тлея то больше, то меньше, и он слышал все эти подозрения и страхи. Он максимально использовал то, что слышал, и еще много другого, но он совсем не изобретал это. Все, что он сделал, это слепил все вместе и дал взорваться.

Послышались от детей возгласы протеста, согласия, но они ждали, что он продолжит.

– Поэтому я считаю, что мы должны отправиться в обычные школы и смешаться с остальными детьми. Я не хочу, чтобы люди, которые знали меня всю мою жизнь, забыли меня и поверили лжи обо мне, чтобы видели во мне чужака, угрозу, монстра. Если бы я остался в своей собственной школе и в своем отряде скаутов и ходил бы домой к другим детям после школы, и встречался бы с их родными, никто бы никогда не слушал обо мне всякой подобной чепухи. Поэтому я собираюсь вернуться и начать там, где я был. И я считаю, что остальные из вас должны сделать так, чтобы о вас знали в городе, не как о какой-нибудь сплоченной группе в одной школе, а как об одном или двух в каждой школе, чтобы разрушить то единство, которое мы здесь имеем, и показать всем, что мы люди. Если только, конечно, вы не хотите быть людьми, а хотите быть чуждой расой.

– Ты сказал самое главное, - заметила Роза.
– Скажу тебе, что я испугалась. Когда он выступал по телевидению, я все время думала, я здесь новенькая, никто не знает меня за пределами этой группы. Люди могут бояться нас, особенно по мере того, как мы растем... лабораторные работы и все такое.

– Но бросить все здесь...
– застонала Элси.

– О, шевели мозгами!
– грубо сказал Макс.
– Ты подразумеваешь, чтобы мы жили здесь, не так ли, Тим? Это будет нашим домом, вместе? Из всего календарного года только сорок недель школьных, не так ли? И школьные дни коротки.