Чтение онлайн

Я ещё при первой встрече после нашей ссоры сказал Сэму, что не хочу ничего знать ни про ритуалы, ни про любые другие опыты, которые происходили, пока мы не общались. Сегодня так уж получилось, что тема коснулась их, да и нужно было как-то уйти подальше от грустных дум о Лялиной судьбе. Я поспрашивал по этому поводу, и мне открылось несколько интересных моментов. Во-первых, единороги могут быть жестокими. Сэм проклял с рождения слепую девушку, к ней не вернулось зрение, также как к юродивым не возвращалось понимание. Была надежда, что недуг можно исправить при помощи слюны, но на тот момент фляжка была почти опустевшей. Они не успели зайти глубоко в лес, когда к девушке вышли единороги. Сэм держался на расстоянии и наблюдал, пока не увидел, что эти животные собираются проткнуть его невольной помощнице глаза. Он думал, что зверей отпугнёт одно лишь его приближение, но на этот раз единороги почему-то не кинулись в рассыпную, а наоборот перегородили дорогу. Девушка очнулась спустя несколько дней и уже зрячая, на место её прежних глаз встали новые, ярко-розовые. Это не поддаётся никакому объяснению, но так можно сказать обо всём, что связано с проклятием. Во-вторых, тот ритуал по снятию венца безбрачия убивает проклятых, если использовать смешанную кровь. Это иронично, ведь Сэм, несмотря на то что провёл его не на себе, всё равно вскоре обрёл взаимную любовь. Его тоже моё наблюдение позабавило, он пошутил, что венцы наложил на нас тот дворянчик, которому не повезло стать третьим проклятым, и что мне тоже надо срочно снимать с себя эту гадость.

Домой мы пришли только к вечеру, грибники из нас совсем никудышные, даже корзинки не набрали, но я рад, потому что нам обоим нужна была эта беседа.

4 октября

Вчера наконец спели в трактире вместе с Лялей. С ней было намного комфортнее выступать, чем одному, хотя до вчерашнего дня я думал, что будет совсем наоборот. Публике наш дуэт пришелся по нраву, это очень хорошо, потому что мне бы хотелось как-нибудь повторить этот опыт. Ляле очень понравилось находиться в центре внимания, я сильно растерялся, когда она с восторженными глазами стала меня благодарить за то, что подал идею, даже засмущался, ведь моя заслуга не настолько большая, чтобы слышать столько тёплых слов в свой адрес. Потом мы втроем обмывали наш дебют, пьянка вышла довольно спокойной, иной человек назвал бы ее скучной, но мне такие посиделки по душе: без драк, без глупых историй. Ну как, единственная глупость, которая с нами свершилась – мы чуть не уснули за тем же столом, где начали пить. К счастью, трактир держит мужик широкой души, он всех нас растряс, и мы поковыляли к дому, спотыкаясь об собственные ноги. Сейчас Сэм ушёл к Леху за рассолом, чтобы как-то облегчить нашу головную боль. Я уже не вижу смысла давать себе обещание не напиваться, все равно нарушу его.

7 октября

Сегодня читали по ролям. Сэм вчера кучу времени провёл у какого-то дворянчика, и тот решил выразить свою благодарность книгой. Вечером дня, который был полностью посвящён опохмелению, мы увидели валяющегося на дороге мужчину, который не мог встать. Ляля настояла на том, что надо ему помочь. Бедолага был ужасно пьян, мы проводили его до трактира и дали денег, которых хватило на оплату ночевки в комнате. Всю дорогу незнакомец жаловался на свою жизнь, рассказал, что женщина, за которой он ухлестывал, предпочла другого, в последствии мужчина так и не женился, работе отдался, двадцать лет отпахал, чтобы его просто прогнали на улицу. Работал он лекарем, а выгнан был за то, что не смог вылечить своего господина. Сэм сказал, что, судя по пьяным россказням, лечил-то бедняга, как положено, да только простые методы врачевания заразу, подхваченную дворянчиком, никогда не брали. Я в этом мало смыслю, но сложные методы Сэма сработали, да так хорошо, что мы аж целую книгу получили. Причём, произведение очень занимательное – роман, такое редко встретишь. В нём рассказывается про путешествующего по Польше борца с чудовищами. Ляля постоянно раздражалась тому, что я очень легко читаю, шутливо обвиняла меня в колдовстве и угрожала сдать инквизиции. Пришлось рассказать ей, каким образом простой сын охотника оказался столь подкованным в деле, совсем несоответствующем его статусу. Я вообще не люблю эту историю, она внушает мне сожаление по поводу того, что я мог жить совершенно иначе, будь мой дед хоть чуточку хитрее. Я не питаю к нему дурных чувств из-за его неправильной веры, тем более, что сам был в ней воспитан. Мне даже не обидно, что по его воле мне дали имя, славящее одного из еретических богов, ведь я смог найти христианское, которое отличается всего на одну букву. Единственное, что испортило моё мнение о деде – это то, что он не смог скрыть своей инаковости. Мне не понаслышке известно, насколько нелегко постоянно держать в секрете, кто ты есть, но ведь у меня получается справляться, он тоже мог постараться, пусть не для себя, допустим, его не волновал титул, но ради своих детей. Тогда бы тетя Кая осталась жива, и батюшка был бы куда счастливее, да и сам дед дольше бы пожил. Случись оно иначе, мы никогда бы не охотились в том лесу, и никогда бы не нарвались на медведя, матушка никогда бы не знала таких сильных переживаний, что свели её в могилу, я никогда бы не был проклят, и никогда бы не убил Грома… а ещё, никто бы не помог Сэму спастись от чертовщины в том монастыре. Пожалуйста, попробуй сосредоточиться на этой мысли.

8 октября

Умер Лех. Я был на него так зол при нашей первой встрече, а сейчас даже немного грустно. Он был хорошим соседом, обычный добрый старик, который, как и все люди его возраста считает, что знает обо всем лучше любого, кто ему встретиться, и что имеет право учить жизни кого угодно. Эту черту даже минусом назвать сложно, ей каждый второй, если не первый дед обладает. Сходил в церковь, поставил свечку за него, за батюшку с матушкой, за Каю с дедом, хотя первую знаю только по рассказам, а второго почти не помню. Никак не могу перестать себя жалеть, из-за неудачных попыток как-то перенаправить свои мысли. Грусть переходит в ненависть, и по итогу я занимаюсь самобичеванием. Владек говорил, что, когда его забирает подобное состояние, он отдаётся делу и вскоре быстро отходит, а «не закапывался в писанину», как это делаю я. Что ж, попробовать стоит.

13 октября

Несколько дней провёл в лесу, наловил дичи, не чувствовал ни одного людского запаха, кроме Сэмова, ощущаю себя прекрасно. По возвращению к ребятам я был рад уже от того, что увидел знакомые лица и наконец ощутил тепло печки. Ляля возмущалась, что я ушел так надолго, не подумав о нашем дуэте, сказала, что они успели прочесть половину книги. Сэм рассказал, что завтра уедет в другой город, чтобы посмотреть, что за хворь напала на сестру дворянской женушки. Пока меня не было, тот самый дворянчик несколько раз посылал за своим спасителем, чтобы предложить стать врачевателем при его доме. Сэм сообщил, где его можно найти, но отказался переезжать на новое место. Я посоветовал ему ещё раз обдумать такую возможность, он бы наверняка смог перевезти Лялю с собой, жили бы в красоте, не имея проблем ни с чем, что можно достать за деньги, у Ляли бы всегда были нитки, которые ей нужны, у Сэма травы, дворянская библиотека. Но он не разделил моих фантазий: ему не нравится мысль находиться целыми днями в доме, словно пес привязанный к конуре, чтобы мигом прибежать к хозяину после его чиха (это чрезмерно патетичное сравнение не моё), не нравится идея покидать Лялин дом, да и дворянчик ему не импонирует так сильно, чтобы видеть его лицо каждый день. Что ж, Сэм, ты упустил потрясающий шанс, который простым смертным, коим не повезло родиться в бедности, даётся раз в жизни, да и то одному из сотен, молодец. Завтра будем с Лялей провожать его в дорогу, почти не переживаю за него, Сэм очень давно не проигрывал битвы с соблазнами, так что на дворянских слуг не кинется, а то, как он справляется с разбойниками составило добрую половину моих кошмаров.

14 октября

Сэм уехал, и я чувствую себя глупо, оттого что сей факт беспокоит меня больше, чем Лялю. После проводов мы с ней позанимались делами: она кроила мех для шубы, я подбирал мелодию, которую напевал Филип-трактирщик, завтра пойду переписывать слова, буду с Лялей их разучивать. Кстати, в довольно нелепую ситуацию попал. Сэм сказал, что пошёл прощаться с Филипом, а я же по запаху чувствую, что он не к трактиру направился. Стал потом узнавать, расспрашивать, оказалось, что в городе два человека с таким именем, один – трактирщик, а другой – плотник. Мы со вторым даже здоровались, он нам денег занял на выпивку, их отдавать надо, а я вообще этого момента не помню.

Сегодня дошли до речки. Ляле очень нравится это место, она рассказывала, как сидела с подругой на том самом уступе, болтая ногами над несущейся внизу водой, и планировала побег из города. У подруги через несколько дней должна была состояться свадьба, сорвать её девушка так и не решилась: не пришла к назначенному времени, – хотя Ляля была готова, ждала её, вещи подготовила. Я делился тем, что меня волнует, преподнося это как разного рода нелепицы и несуразицы. Конечно же, речь идет о проклятии. Первый вопрос, который возник у Ляли, был о том, сохранили ли те, кого я описываю, человеческий разум. Ведь сохранили? Мы с Сэмом поняли свои ошибки, мы одумались, в нашей жизни больше нет той жестокости, что отравляла наши души. Наши дни почти не отличаются от тех, что проживают обычные люди, и я радуюсь каждый раз, когда задумываюсь об этом. Ляле я просто ответил, мол, да, сохранили. Она тогда стала задираться, спрашивать, почему я подаю ей такую интересную историю как страшилку для малых детей, почему не говорю, как проклятые использовали свой, как она сказала, дар бессмертия, стали ли они правителями или непобедимыми войнами, почему я не говорю, на ком они женились, были ли их дети тоже бессмертными. Её реакция была для меня неожиданной, я не смог найти, что ответить, и попытался закрыть тему, сказав, что всего остального мне не было поведано. Частично, это правда, ведь я отказался от возможности поговорить с человеком, над которым мы провели ритуал. Возможно, именно он женился и узнал, передалось ли проклятие его отпрыскам. Забавно, что Ляля также спросила, что бы сделал я, сложись со мной такая напасть. В реальности я уверовал и крестился, это, наверное, единственная вещь, на которую проклятье повлияло непосредственно прямо, а не косвенно. Ляля сказала, что она бы пошла к королю и представила ему себя, как самое сильное оружие, которое он когда-либо сможет заполучить. В представлениях Ляли, король бы не выдал её тайн инквизиции, и она бы по его поручениям отправлялась в другие страны, выигрывала войны, которые так и не успели начаться, а в перерывах между ними жила в замке и беседовала со служанками. Решение столь же интересное, сколько кровожадное, странно, что среди всех любителей озолотиться за чужой счёт, выживших после ритуала, не нашлось никого, кто бы им воспользовался. Ляля оправдывала себя тем, что пустила бы такие способности на благо Польши, и не понимала, чем это не способ искупить те злодеяния, которые она могла бы сделать по неосторожности. Я так и не объяснил ей своего видения, из-за того, что начался дождь, и мы поспешили домой. В очередной раз я убедился, что не подменяю понятий, и что проклятье – это проклятье, а никакой не дар, кто бы что не говорил. Морось быстро переросла в сильный ливень, а я не мог бежать как нормальный человек. Я соврал Ляле, что забыл свою фляжку, и попросил её не ждать меня, пообещав потом догнать. Полностью измок, шляпа была как тряпка, но я только что проверил ее, и вроде всё в порядке, она немного подсохла и всё-таки обрела подобие своих прежних очертаний. Что по-настоящему пострадало в этой битве с природой, так это сапоги: они её не пережили. Не знаю в чём завтра пойду к сапожнику, и хватит ли имеющихся денег, хорошо хоть, что сейчас не зима.

17 октября

Ляля всё-таки заболела. У неё только-только спал жар, она уснула совсем недавно, при том мучилась с самого утра, было очень больно на это смотреть. Сэм говорил, какие травы нужны и что с ними делать в случае чего, но я и, когда помогал ему, плохо их различал, а теперь вовсе всё забыл. Не представляя, каким образом я отберу пять нужных пучков из того вороха, что был в нашем распоряжении, я решил, что мне необходима помощь знатока в этом деле, и пошёл к местному врачевателю. На новые сапоги денег пока нет, уже третий день хожу в больших вязанных носках, которые Ляле не удалось сбыть, в них и отправился. С Лёликом я до сегодняшнего дня ни разу не виделся, Сэм питает к нему неприязнь, как почти ко всем другим лекарям, и, как я понял, она взаимная. В тех словах, что я слышал об этом человеке, было много правды. Лёлик действительно необычно низок, он, пожалуй, будет одного роста с большинством юношей, у которых ещё не успел прорезаться голос, выглядит хилым (фраза Сэма "такой-же дрыщавый как ты" – это ещё преуменьшение), плохо выговаривает букву «р». Со мной он сначала держался дружелюбно, ко как понял, кому нужна помощь, стал крутить носом, мол, раз с ней такой способный лекарь живёт, пускай сам и прогоняет болезни своей, как он выразился, вертихвостки. Я его и так, и сяк просил, чуть ли в ножки ему не кланялся, убеждал, что никаких денег из-за нас у него не убыло, что люди больше доверяют тому, кого дольше знают, что к Сэму вообще с болезнями никто не обращается, мазям его не доверяют… тьфу, аж противно стало. Зато Лёлику мои речи пришлись по душе, он носки мои подметил, с лицом великого гуру бросил ласковое: "Ну ничего страшного, твой друг ещё научится, он же молодой, неопытный", – и соизволил проследовать за мной. Увидев Лялино состояние, он сказал, что те травы, которые наказал использовать Сэм, совсем не подходят, нужно кровопускание, мне даже слова против не дал вставить. Я думал, что с ума сойду, когда Лёлик сделал разрез. Тело было словно чужое, я понял, что дело дрянь, когда поймал себя на том, как представляю свои зубы, вонзающиеся в эту руку вслед за лекарской бритвой. Я сразу вышел на улицу под насмешку о якобы моей боязни крови. Кстати, среди проклятых вполне может быть кто-то, носящий в себе такой страх. Господи, какой ужас! Это же получается, что мы в самом прямом смысле сделали обыденностью чей-то кошмар.

Так впечатлился сложившимся в голове картинам, что не могу уснуть. Несколько раз обежал город, устал, но всё зря было. Всё равно нахожусь в сознании, только теперь с ноющими ногами. Я так и не написал всего, что хотел. Лёлик приготовил отвар, сказал, когда он остынет, нужно в миску ещё одну травку кинуть, вручил мне всё прямо в руки и ушёл. Вскоре Лялю начала бить дрожь, она жаловалась, что ей одновременно и холодно, и жарко, стала бредить. Ей привиделось какое-то жуткое существо в тени, которую отбрасывала свеча, моим словам о том, что там ничего нет, Ляля не поверила, долго поражалась, как можно быть таким невнимательным. Потом она, плача, умоляла своё видение уйти и никого не трогать, я погасил свет, надеясь, что с исчезновением тени, видение уйдёт, но это нисколько не помогло. Я очень долго успокаивал Лялю, сидел возле кровати, говорил, что всё будет хорошо, а сам так боялся сорваться, что выхлестал фляжку целиком. Она сильно сжимала мою руку, как будто я собирался вырваться или уйти, убеждала, что нам нужно дождаться её отца, уверяла, что он скоро придет, что войны не будет, притом, что я никак не возражал, и даже напротив подыгрывал всему сказанному. После отвара Ляля продолжала бредить, я даже заволновался, но, чуть-чуть подождав, увидел, что всё произошло, как обещал Лёлик. Она уснула, бормоча что-то себе под нос, я надеюсь, что жар пропал насовсем, и не вернется к завтрашнему утру. Словами не передать, как я не хочу, чтобы сегодняшний вечер повторился, без проклятия я бы может и придумал, как успокоить Лялю. А вот так, когда у неё не до конца зажил надрез, и мне приходится сидеть столь близко с её рукой в руке, когда для меня всё происходящее – одно сплошное безумное испытание, у меня способность соображать вся уходит на то, чтобы сохранять контроль над происходящим.

Конец ознакомительного фрагмента.