Дети Гамельна. Ярчуки
Шрифт:
Командовать, чтобы оружие готовили, не пришлось. Парни не один год с копья жрали, отлично знали, что сулят неожиданные встречи. А Магнусс даже торопливо просвирку заглотил и шумно пробулькал флягой, запивая ссохшийся кусочек «Христова тела». Надо же, и он в passauische[48] толк знает. Неожиданно. Экое полезное умение скрыть хотел!
Мирослав хмыкнул, вспомнив слова Омельяна о коварных песиглавцах, и сам, на всякий случай, поменял местами нагрудные кресты, выставив вперёд «оборотня», перевернув тыльной стороной наружу. Проверять тут нечего, но не помешает.
Навстречу ехали не песиглавцы и не вовкулаки, каким-то чудом оседлавшие коней. Самые что ни на есть обыкновенные запороги-казаки. Дюжина и трое. С заводными лошадьми. Ну что, сойдёмся, поговорим. Мы для них – ляхи, но войны нет, да и завсегда можно прикинуться, что к Хмелю едем в войско. Под Дюнкеркой, мол, хлопцы задержались, по тамошней моде приоделись…
Что разговора не получится, Мирослав понял сразу. По изготовленным, лежащим поперек седел ружьям, по голодному блеску глаз, сверкающих из-под мохнатых шапок. И по наглой морде старшего, худющего одноглазого казака, всё лицо которого пересекал старый дурно залеченный шрам. Запорожец смотрел на банду так, будто уже лежали наёмники дорезанные где-то в канаве и до исподнего обобранные. Дед Омельян, дурень, песиглавцев опасался. Тут и без них пакостников на шляхах предостаточно. И эти орехами кормить не будут, сразу зарезать возжелают.
Съехавшиеся молча смотрели друг на друга. Оценивали, прикидывали. Размышляли о том, что пятеро против пятнадцати – ну никак! Или очень даже как. Смотря, конечно, с какой стороны считать
– Мы их точно будем убивать?– спросил лейтенант на итальянском. Получив в ответ молчаливый кивок, воинственно встопорщил бородку.
– А шо это вы этак лаетесь, басурмане, что ли?! – спросил казак.
– Ага, – кивнул Мирослав. – Самые что ни на есть агарянские басурмане.
И выпалил из «утиной лапы», что скрывалась от чужих взоров за конской шеей. Голова кривого злодея взорвалась, будто кавун[49] переспелый – всего одна пуля мимо прошла. Тело даже ещё и заваливаться не начало, как по запорогам хлестнуло безжалостным свинцом…
... Залп из мушкетонов выбил картечью троих казаков, переранив почти всех остальных. Не ожидавшие такой коварности от будущих жертв, запорожцы и выпалить в ответ толком не успели, как в них ударил второй залп. А потом ещё, и ещё…
Залёгшие в густой траве по обочинам наёмники били так часто, словно целая рота испанцев сидела, а не шестеро. Им-то, самым метким стрелкам, большую часть огнестрельного оружия вручили, чтобы не теряли время на перезарядку. Не прошло и полминуты, как стрелять оказалось не в кого. На дороге, затянутой пороховым дымом, лежали вповалку убитые и раненые.
И как обычно бывает после сшибки с конницей – жалобно стонали, почти плакали лошади. Лейтенант, что так и просидел неподвижно в седле, поднял пистолет, тщательно прицелился, выстрелил. Конь, что тяжело хромал в сторону от побоища, волоча за собой тело хозяина, застрявшее ногой в стремени, упал, подломив под себя тонкие ноги.
– Он бы только мучился, – сказал Угальде. – Пулей разворотило брюхо.
Капитан молча пожал плечами. Испанца он отлично понимал. Лошади-то не виноваты, что их хозяева решили вспахать на волках. Вроде бы так говорил про польскую наглость старый чумак? И чего он сегодня так часто лезет в голову?
Раненых пошли добивать и трофеи считать, только когда всё оружие тщательно перезарядили. Оно в степи всякое бывает. Стрельба далеко слышна, может, кто и наведается. Лучше пулю в ствол вложить, запыжевать и потом вытаскивать кинжал из ножен. Впрочем, раненых почти и не было, убитых оказалось куда больше. Что не удивительно – считай, в упор били. Что для пули десять шагов, если не жалея пороху и не боясь отдачи, засыпать полную мерку? Ну и неожиданность и выучка сделали своё дело. Все же неправ был капитан, обзывая в сердцах бойцов неумехами. Это против непривычного врага они могли дать слабину. А вот с привычным, когда тот из плоти и крови, и не сожрать хочет, а добродетельно застрелить или зарубить, то совсем иное дело! Против человека и рука не дрожит, и штаны не мокреют. Как пальнешь в башку, только шапка с грязным и драным шлыком в сторону полетит! Быстро и ловко управились, не отнять.
– Коня, коня держи! – засуетился хозяйственный Юзек, растопыривая руки и осторожно подступая к вороному казацкому жеребцу – тот зло фыркал, но отходить от трупов на дороге не спешил. Кашуб попытался ухватить повод, волочащийся по окропленной кровью пыли, едва не схлопотал копытом.
– Вот дьяволов сын, горяч, как нидерландская вдова! Не упустите красавца, парни!
Упустить вороного скакуна действительно было бы жаль. Запасные лошади отряду всегда пригодятся. А уж такого холёного чёрного чертяку можно выменять на трех-четырех спокойных меринков. Да и продать всегда удастся. Кардинал мешок увесистый дал, но и у колодца дно есть. Мирослав тронул своего коня, отрезая вороному путь к бегству. Тот звонко заржал, попятился…
– Куда?! – Юзек изловчился и подхватил повод.
– Та не спеши, — хрипло сказали у него за спиной. – То мой коник.
Капитан вздрогнул. С дорожной пыли поднимался покойник – верха башки не имелось, длинные усы слиплись, висели сосульками чёрного льда, струилась кровь, заливая глаза. Лопнувшая под пулей черепная коробка кожаными и костяными лепестками обвисла на ворот жупана, белел в жутком цветке открытый влажный мозг.
Да нет же, не мёртвый он! Дурная пуля голову расколола да сознание вышибла. Бывают такие случаи малоприятные – горшок лопнул, а жив еще человек, мыслями жадными вскипает.
– Ох, скорые вы хлопцы, — молвил раненый разбойник, пытаясь пристроить на место один из осколков черепа – из-под ладони вяло брызнула кровь, покатились густые капли. – Э, бывало, и я не медлил…
Остолбеневшие наёмники не успели понять как скоро покинула ножны кривая сабля запорожца — лишь блеснул клинок – куда быстрее молнии, да позже донесся шорох-свист… Ещё стоял так и не успевший осознать свою смерть Юзек, лишь начала сползать к плечу начисто отсеченная голова…
Капитан выстрелил в поворачивающегося на него недобитка. Тот дернулся, отпустил свой несчастный череп. Оторвалась, шмякнулась в пыль костяшка с кровавой кашицей внутри…
Стреляла вся банда – пули рвали тело запорожца, однако ноги одноглазого разбойника в мягкую пыль шляха словно вросли – стоял крепко. Просвистел камень, ударил казачуру в голову и, наконец, выпустила мёртвая рука саблю, повалилось тело, в котором уж мало что от человека можно было угадать. Збых ухмыльнулся и начал отряхивать руки.
Эх, не подумал капитан, не вытребовал в Риме пушку. Тут бы ядром – самое то...
***
Кроме Юзека Кашуба, которому казак отрубил его моряцкую голову саблей, на тот свет отправился еще и Франтишек, поймавший вражескую пулю сердцем. Еще трое щеголяли свежими повязками, но раны были не тяжелые, больше по касательной прилетало. Ну и Збых, выкарабкиваясь на дорогу, умудрился подвернуть ногу.
Кое-кто даже ляпнул, что хитрый Литвин поскользнулся нарочно. Чтобы не возиться с трупами, собирая ценности с тёплых ещё тел. До исподнего, конечно, не раздевали, куда те лохмоты денешь? А вот перстни с деньгами да оружие из того, что поцелее да поновее, хозяев сменило. Ни к чему мертвецу хороший пистоль, с собою-то не заберёшь на тот свет…
А проклятого жеребца так и не поймали. Удрал, адский скот. Надо было бы тоже пристрелить, да где там – умён вороной, не подставился.
***