Дети Империи.
Шрифт:
И тут до него дошло, что это, возможно, его последняя в этой жизни мысль.
7. На следующий день. Ночь рассыпала на ярком бархате неба яркую россыпь звезд. Стояла тишина – а может, это только так казалось. «Да, перегнули вчета с гипнопедией» – подумал Виктор, лежа на диване и глядя в окно. В своей жизни он иногда видел сны про войну, но такой яркий и отчетливый – впервые. Прямо хоть кино снимай. А может, они ему попутно с немецким агитацию против ядерного безумия подкинули? Для большего стимула, так сказать. Хотя зачем? Наоборот – это мы им можем показать «Письма мертвого человека». Или, еще лучше, музей жертв Хиросимы. Скорее всего, это он сам себя накрутил. После кинохроники и оттого, что тягачи прошли. Мало ли чего они прошли. «Шла с ученья третья рота…» Кинохроника, точнее, показ учений с применением настоящего ядерного оружия, несколько смазало для Виктора благоприятные впечатления от нынешнего СССР. Вот взяли и сунули пацанов хватать рентгены, причем по приказу и отказаться нельзя. А, с другой стороны, кто этого не делал во времена угрозы ядерной войны? У нас в перестройку рассказывали сенсации про ядерные учения на Тоцком полигоне 1954 года. Дескать, как коммуняки своего народа не жалели. Только вот немногим более десятка таких учений только два были в СССР – тоцкое и семипалатинское, а восемь – в США. Оплот демократии, е-мое. И еще Виктор натыкался в Инете, что такие учения проводили Англия и Китай. В общем, кто не имел бомбы, тот и оказался в гуманистах. Не был, не состоял, не участвовал. Виктор перевернулся на спину и уставился в тени деревьев на потолке, положив руки за голову. Спать уже не хотелось. Не то, чтобы он боялся увидеть вторую серию, просто сон ушел. «А не сон ли и этот план «Атилла»?» – подумал он. «Ну какой идиот додумается уничтожить в ядерной войне все человечество в расчете на то, что останется миллиард людей его нации?» И тут Виктор вспомнил, что где-то раньше насчет этого миллиарда уже слышал, причем в своей реальности. Видимо, гипнопедия стимулировала не только зазубривание, а и память вообще. Что-то знакомое ему попадалось месяца два-три назад. «Ну же, ну что это было…» И тут внезапно цитата сама всплыла в его мозгу, как веб-страница в браузере. «Можно ли предположить, какое количество людских жертв может вызвать будущая война? Возможно будет одна треть из 2700 миллионов населения всего мира, то есть лишь 900 миллионов человек. Я считаю, это еще мало, если действительно будут сброшены атомные бомбы. Конечно, это очень страшно. Но не так плохо было бы и половину… Если половина человечества будет уничтожена, то еще останется половина, зато империализм будет полностью уничтожен и во всем мире будет лишь социализм, а за полвека или целый век население опять вырастет, даже больше чем наполовину…» Это сказал Мао-Цзе-Дун. В 1957 году, на Московском Совещании представителей коммунистических и рабочих партий. Ввиду позорности и бредовости изречения великого кормчего, в СССР его постарались замолчать, и вспомнили лишь тогда, когда отношения с Китаем окончательно испортились. «Ну, и кем после этого надо считать председателя Мао?» – подумал Виктор. «Нет, идиотом его не назовешь. Простой идиот бы так не обдурил наших политиков. Безграмотным, но необычайно хитролобым невеждой, дорвавшимся до власти – это да. Ну да, все понятно – погибнет миллиард, полтора миллиарда, даже два, остальные быстро народятся. И это ясно, за счет кого народятся – за счет Китая. И на планете будет доминировать одна нация с одним вождем, а вопрос с остальными – дело времени. Одним подсунуть Пол Пота, чтобы сами себя мотыгами забили, других массой задавить, и вот оно, то самое мировое господство. Руками великих ядерных держав.» От этого неожиданного вывода Виктор даже соскочил с дивана и стал быстро ходить взад и вперед по комнате. Оказывается, история параллельных миров не так уж фатально расходилась и стремилась возвращаться на круги своя. Все примерно в одно и то же время. У нас додумался Мао-Цзе-Дун, но – бодливой корове бог рогов не дает. Здесь Мао пал жертвой японских империалистов и светлая память его навечно будет сохранена китайским народом, как великомученика и борца за народное счастье. Идея, поносившись в воздухе, нашла другого исполнителя. Исполнитель должен быть достаточно безграмотным. Так, а как у нас в этом плане Адольф Алоисович? Что с его биографией? Четыре класса образования, хорошие оценки только по рисованию, в шестнадцать лет учебу бросает. Несколько раз проваливается в Венскую художественную академию. Бомжует и торгует акварелями. Ну, потом фронт, рейхсвер, политическая деятельность… и все? У, так он же темный… Вон взять для сравнения Берию: реальное с отличием окончил, затем среднее механико-строительное, затем три курса строительного факультета Бакинского политехнического института… Доучиться ему, правда, не дали, но он пытался наверстывать сам, по воспоминаниям сына, самостоятельно выучил английский, французский и немецкий языки. А фюрер? Вольфшанце, первого марта сорок второго: «Если у кого-то проявляется в какой-либо области ярко выраженный талант, зачем требовать от него еще каких-то знаний? Пусть дальше работает по своей специальности!… Я в основном учил лишь 10 процентов того, что учили другие. Я очень быстро расправлялся с уроками. И все же я довольно легко разобрался в истории…» Господи, да это же просто манифест невежества и самодурства… Причем манифест невежества и самодурства многих из нашего нового господствующего класса, что выскочили наверх из ниоткуда за время реформы. Учить 10 процентов от того, что учат, как они считают, «совки», и легко разобраться в истории. Ладно, сейчас не до нашего нового класса. Факт тот, что в извилинах фюрера, который считает, что можно ни черта не знать и мнить себя гением, вполне может угнездиться та же мысль, что и у Мао: все помрут, а наши расплодятся. И если Мао спокойно все это нес с трибуны в Москве, то фюреру в этой реальности никто и ничто не мешает перейти от слов к делу. Это – раз. Второе: Гиммлер, видимо, понимает, что научно доказывать таким абсолютно бесполезно. Им нужно показывать чудо. А чудо – это он, Виктор. В смысле, конечно, что его можно выдать за чудо. Которому фюрер просто по-ве-рит, сразу, без логических размышлений и эрудиции. И тут Виктору подумалось, что это все немного странно. Цитаты к месту сами всплывают, нужные факты, как в поисковике… «Так может, это и есть то самое озарение, которого тут все добивались? Но почему только сейчас всплыло? После второго пришествия? Неужели Ковальчук на детской площадке в подсознание мне информацию передать заложил? А может, вообще здесь два Ковальчука? Один тут, другой в нашем мире работает? Я же не видел, как он перешел….Черт, как все запутано.» Несмотря на не слишком спокойную ночь, голова была на удивление ясной. Надвигалось утро и по всей общаге на разные голоса запели будильники. Виктор ощутил порыв к действию, врубил приемник и, сделав небольшую зарядку под тонизирующие звуки «Massachusets», поставил чайник и побежал мыться. После завтрака в дверь его постучали. Зашел майор Ковальчук с худощавым парнем среднего роста и позднего комсомольского возраста; как оказалось, это и есть старший лейтенант Хандыко. Виктор вырубил несущийся из приемника блюз с двусмысленным для текущего момента названием «The walls keep talking» и доложил о прозрении.– Да, это, конечно, не то, что нам бы хотелось, – несколько разочарованно произнес майор, – но все кое-что. Про Мао-Цзе-Дуна мы не знали. С этой вашей второй реальностью действительно не знаешь, где найдешь, а где… Остальное в общем известно. Так что при встрече с фюрером старайтесь не умничать и не показывать эрудицию. Держитесь проще и искренней. Вообще это только у нас в Союзе сейчас правило хорошего тона – литературная речь и разговоры об успехах науки и техники, даже с девушками, а в рейхе любят незатейливых открытых парней с чистым взором и здоровыми природными инстинктами. К счастью, вряд ли у вас там будет большой круг общения.
Он взглянул на часы.
– Ну вот, мне уже пора, в остальном вас в курс дела введет Георгий Иваныч.
8. Окно в Европу. Было двадцать третье февраля. День Советской Армии. Правда, еще не выходной. «Старт-В» салатового цвета мчал Виктора в сторону западных рубежей СССР. Виктор поначалу был уверен, что ему, как гражданину, временно выезжающему из СССР за кордон, дадут кучу указаний и наставлений, что и как надлежит и не надлежит делать, и, возможно, спросят о том, кто является лидерами освободительного движения в Сомали. Ну и наверняка дадут какую-то специальную подготовку или хотя бы скажут, на кого в случае чего надлежит выйти. Ничего этого не было. Более того, до отъезда Виктор не заполнял никаких бумаг, нигде не расписывался и ему даже не делали прививок, что выглядело весьма странным. Вместо этого ему дня полтора накачивали словарный запас, дали отдохнуть и выспаться, среди ночи выдали вещи из его реальности и в сопровождении Хандыко отвезли на аэродром, где его уже ждал небольшой двухмоторный пассажирский самолет. В самолете Виктор тоже заснул. Он предполагал, что они летят в Брест, но самолет сел на какой-то военной базе подо Львовом, где они с Хандыко позавтракали в столовой и пересели на «Старт-В», то-есть внедорожник с кузовом от «Старта» и вездеходном шасси. В машине Хандыко дал Виктору пачку рейхсмарок купюрами разного достоинства и немного алюминиевой разменной монеты.– Распишитесь в ведомости в получении, – сказал он. – А то еще чего доброго, опять побежите часы продавать, а на них еще фюреру глазеть.
– Нет, часы продавать не буду, – ответил Виктор, машинально думая, у кого бы там посмотреть курс обмена. – Да, Георгий Иванович! А вы вот так меня без инструктажа направляете?
– А какой инструктаж? Там вы сами по себе бродить не будете.
– Ну… как с кем обращаться, уживаться. Они же нацисты все-таки.
– Виктор Сергеевич, а в вашем мире как вы с нацистами уживаетесь? В бывшем СССР? В Прибалтике у вас нацисты, ветераны СС парады проводят, на Украине тоже есть нацисты, и даже у вас в России есть нацисты…
– Так у нас же не все нацисты.
– И там не все.
– Ну а насчет того, как себя вести, чтобы не уронить престиж нашей страны?
– Вы же взрослый человек. Вы уронили престиж Российской Федерации за время своего пребывания в СССР?
– Вроде нет… не знаю. А если они меня начнут провоцировать, склонять к сотрудничеству?
– Тяните время, насколько они вам это позволят. Когда прижмут – соглашайтесь, но торгуйтесь, выдвигайте свои условия, требуйте гарантий. Подписывать можете что угодно. В двадцать первом веке, как вы понимаете, это всерьез никто не примет. Активных действий не предпринимайте, но держитесь наготове. Не раскисайте, не теряйте самообладания, не впадайте в панику.
– Это и так понятно.
– Поэтому это вам и не разъясняют. Что вам еще сказать? «Помните, что от выполнения вашей задачи зависит судьба человечества»? Вы это и так помните.
– Да, конечно… Ну, а если они захотят меня кровью повязать?
– Маловероятно. Палачей или террористов у них и так хватает. Сделать такие дикие ставки, чтобы так бездарно использовать – вряд ли. Вот как аналитик, который прекрасно знает слабые точки советской системы и наблюдал в действии технологию ее развала – в этом качестве вы для нас действительно можете быть опасны. Так что Гиммлер, скорее всего, захочет сделать из вас убежденного нациста.
– Из меня – нациста? У меня дед погиб на войне!
– Нацизм хорошо приспосабливается. Впрочем, увидите сами.
Дорога уперлась в лесной ручей, через который был переброшен небольшой пешеходный мостик. На другой стороне мостика стоял мужчина лет сорока в темно-коричневом фасонистом однобортном пальто и шляпе с узкими полями. Его худощавое лицо с итальянскими усиками озарила широкая улыбка, и он приветливо помахал рукой. Чуть подальше виднелся красный двухместный спорткар с откидным черным кожаным верхом, похожий на большую рыбу с большими выступающими глазами-фарами и блистающей хромом решеткой радиатора в виде двух овалов, напоминающей то ли раскрытую пасть, то ли воздухозаборники реактивного истребителя.
– Ну вот, уже приехали. Перейдете на ту сторону, и там вам скажут, что делать. Не теряйтесь. Главное, не теряйтесь.
– А где же контрольно-следовая полоса, столбы и прочее?
– Вам они здесь нужны? Тогда, пожалуйста, не задавайте лишних вопросов. Ну, ни пуха!
– К черту…
Под промоинами в снегу предательски журчала вода. Перила на мостике были с одной стороны, и Виктор все время смотрел под ноги, чтобы не поскользнуться на бревнах. Как только он ступил на другую сторону, мужчина с усиками подал Виктору руку и вежливо приподнял шляпу.
– Виктор Сергеевич? Меня зовут Дитрих Альтеншлоссер, мне поручено быть вашим проводником на территории рейха. Прошу вас, – и он указал рукой в коричневой кожаной перчатке в сторону машины. По-русски он говорил без малейшего акцента.
– Альтеншлоссер? Интересная фамилия. Австрийская? – Виктор попытался уменьшить дефицит информации.
– Теперь нет Австрии. Как нет Франции, Польши… Есть рейх, вечный рейх, – уклончиво ответил Альтеншлоссер.
– А вы гражданское лицо или военный?
– Только не пугайтесь. Мое звание – штандартенфюрер СС.
– А чего пугаться-то? Прямо, как у Штирлица.
Альтеншлоссер сделал слегка удивленную гримасу.
– Среди всех известных мне Штирлицев нет ни одного штандартенфюрера. Или бывшего штандартенфюрера. Не опишете подробней?
«Контактер не знал «Семнадцать мгновения весны»? Или этот Альтеншлоссер темнит?»
– Истинный ариец, характер нордический, выдержанный. С товарищами по работе поддерживает хорошие отношения. Безукоризненно выполняет служебный долг. Беспощаден к врагам рейха. В связях, порочащих его, замечен не был.
Альтеншлоссер громко расхохотался.
– Ценю ваше чувство юмора. Чувствуется, нас с вами ждет просто триумфальный успех. Зовите меня просто Дитрих. Мне можно звать вас тоже просто Виктором? Виктор, «фау» (он изобразил из пальцев букву V) – победа.
– Да пожалуйста.
– Как на взгляд человека из будущего? – спросил Дитрих, указывая на машину.
«Перехватывает инициативу в разговоре…»
– Стильно. И сочетание цветов символично: красное, белое, черное.
– Намекаете на партийное знамя? Просто итальянцы последнее время делают неплохие машины. Заводы итальянской, французской, чешской провинций сейчас в основном выпускают народные автомобили, а машины среднего и большого класса делают в Германии. Каждый житель рейха в будущем должен иметь свою машину. Прошу вас…