Чтение онлайн

Все так и ахнули: к нам в гости и сам дед-мороз пожаловал. На нем был вывернутый полушубок и снежная борода из белой ваты. Всем хотелось потрогать деда-мороза за бороду.

Дед-мороз взял в руки автомат и начал рассказывать о деде-партизане, будто про себя. До сих пор запомнилось мне:

Спросил я Лиду про Шуру, но вокруг нее шумели девочки, и она невнимательно слушала меня. Когда же я несколько раз настойчиво повторил свой вопрос и сказал, что Шура была высокой и членские взносы в райкоме комсомола собирала, Лида сразу внимательно на меня посмотрела, задумалась и сказала:

— Мы дружили. Все меня уговаривала в парашютный кружок записаться. Я недавно отца ее, капитана, на переправе встретила. Говорит, Шура жива и невредима. Долго писем от нее не было, а потом сразу в один день целую пачку получил. Пишет ему, что сейчас она на каких-то курсах… А ты откуда ее знаешь? — спросила Лида, но, не дождавшись моего ответа, сказала: — Теперь парашютисты нужны!

Хотел я попросить Лиду, чтобы узнала она Шурин адрес у капитана, но потом решил — больше не буду к ней приставать.

Лида сама ко мне подошла:

— Кто она тебе, Шура, знакомая или родственница?

— Бабушка Наталья Антоновна! — выпалил я по прежней привычке.

Лида посмотрела на меня с удивлением, но больше ни о чем не спросила. Не узнала меня, видно, Лида. И я почему-то о себе не напомнил.

Сережа пристально смотрел на меня своими глазищами. На Сережу многие невольно обращали внимание, чувствуя на себе его долгий взгляд.

— Ну, что смотришь? — спрашивали его дружелюбно.

Сережа же в ответ нахмурится, тряхнет головой, но ничего не скажет.

Привезли к нам новую партию детей. Я первым делом оглядел всех девочек. Худенькие, пожелтевшие… У многих из них ноги были обернуты какими-то тряпками. У одной, когда ее снимали с машины, с ног свалился в лужу валенок.

Я взглянул на нее и сразу узнал Валю. Подбежал к луже, схватил валенок и с радостным криком протянул его Вале.

Да, это была она, и по тому, как блеснули ее глаза, я понял, что и она узнала меня.

Валя прижала валенок к себе, а сама сделала шаг в мою сторону. Она обнимала валенок, а я обнял ее вместе с валенком.

И нам обоим почему-то стало очень смешно. Мы не знали, с чего начать разговор.

Нас заметила Александра Павловна. Я уже знал, что она всегда все видит.

И вот Валя уже сидит на койке. Ее ноги обернуты стеганым одеялом. Она внимательно смотрит на меня большими темными глазами, чуть нахмурив густые бровки. Первым делом я спросил про Галину, но Валя, конечно, ничего не могла мне сказать о сестре.

Мне хотелось узнать, что случилось с Валей после того, как мы расстались, и она рассказывала мне, как несладко было ей…

Как только местность, где жила Валя, была освобождена, хозяйка сама отвезла Валю в районный центр, а на прощание даже прослезилась и первый раз за все время поцеловала.

Долго мы болтали о разных вещах и не заметили, что Сергей Бесфамильный не сводил глаз с Вали, прислушивался к каждому ее слову.

Солнышко с каждым днем пригревало все сильней.

Александра Павловна стала реже бывать в детском приемнике. Она получила тогда новое задание. Уже повеяло весной, а земля все еще хранила запах битвы. Все только и занимались тем, что вытягивали гитлеровцев из-под снега, складывали в кучи и куда-то свозили. Слов нет, противная была это работа, но недаром Александра Павловна говорила:

«Чтоб и духу фашистского не осталось на сталинградской земле!»

Сережа все время на улицу рвался. Мы несколько раз ходили в центр города. Мосты через Царицу были взорваны… Пешеходы перебирались по временному настилу. Отсюда, как всегда, хорошо виднелся элеватор — единственное уцелевшее здание на огромном пространстве.

Вся Царица была забита трупами.

Из Заволжья со своими подводами приехали колхозники в Сталинград «на уборочную». Везли «завоевателей» и на волах и на верблюдах.

Пленные фашисты тянули крючками своих мертвецов, не добежавших до Волги. Нагрузили ими арбу, а верблюды легли на снег; видно, не хотелось им такой «груз» возить. Один верблюд повернул свою маленькую голову и заорал диким голосом. С трудом подняли его.

В центре города, на одном из углов, стоял столик с надписью: «До востребования». Здесь же продавали конверты и марки.

Сережу почему-то тянуло именно к этому столику. Он смотрел исподлобья на тех, кто тут же получал письма и под открытым небом писал ответ.

— Давай купим конверт, — предложил он мне, — напишем кому-нибудь.

— А кому писать? — спросил я.

— Твоему отцу.

— А куда?

— Куда-нибудь.

Однажды Сережа так осмелел, что подошел к женщине, стоявшей за столиком, и попросил конверт.

Она дала ему сразу несколько штук. Сережа сложил их и сунул за пазуху.

В те дни, когда уже почернел снег и все ярче светило солнце, воины покидали наш город.

Александра Павловна взяла меня и Сережу на проводы.

С гвардейской частью уходил на запад и Вовка. На весеннем солнце он еще больше покрылся веснушками и весь сверкал, как конфета в золотой обертке. На его груди, с правой стороны, красовался новенький почетный знак «Гвардия». Как и на всех, на нем были недавно введенные погоны — полевые, зеленого цвета.

Фекла Егоровна заплакала. Александра Павловна прикрикнула на нее и крепко обняла Вовку.

А Сережа-то, хоть и беспамятный, а только увидел рыжеволосого Вовку, сразу полез с ним целоваться и, сунув ему в карман синих галифе сложенный вчетверо конверт, сказал:

— Пришли мне обратно.

Много жителей собралось провожать гвардейцев.

Заиграл оркестр.

Гвардии рядовой Вовка ловко перемахнул за борт грузовика. Мать протянула ему новенький заплечный мешок.

Сережа не сводил с Вовки своих огненных глаз.

Загромыхали тягачи и орудия. Подпрыгивали прицепленные к автомашинам минометы.

Как обрадовался я, когда из одной машины мне кто-то крикнул и помахал рукой: — Геннадий Иванович!

Конечно, это был боец, обладавший громким голосом.