Чтение онлайн

Оля лежала на широкой кровати, и я на такой же — напротив. Как это было непривычно! Ведь уже столько лет мы не спали в одной комнате.

На этот раз я смотрел на Олю с особым чувством — ведь я уже и раньше слыхал, что сестра моя похожа на отца, но никогда об этом не думал.

Оля только дотронулась головой до подушки и сразу заснула.

Давно я не оставался в такой тишине. Горький комок подступил к горлу. Значит, теперь уже нечего ждать отца… И тут же я подумал об отцовских часах, таким чудом ко мне вернувшихся.

Должно быть, невесело пришлось гитлеровскому офицеру.

Я представил себе, что могло быть с часами. Вспомнил и фонарик, который был в руках у гитлеровца, а самое главное — вкрадчивую Елену Алексеевну. Может быть, она жива и невредима — перелицованная тетка. Я отвернулся к стене, закрыл глаза и увидел перед собой дом, в котором мы жили все вместе.

…Отец позволил мне поводить помазком по его небритой щеке. Как выгорели у него брови на солнце. Мать метит белье, а потом складывает…

Я почему-то вспомнил, как купили мы новые стулья и как мне хотелось посидеть на каждом стуле, и я перелезал с одного на другой; вспомнил, как мама выбегала отцу навстречу; как отец мечтал о моторной лодке…

Вдруг мне показалось, что дом закачался. Во сне или наяву я услышал неистовый крик.

Я с трудом открыл глаза и увидел: Оля в рубашонке стоит на постели и испуганно смотрит по сторонам. Я хотел броситься к ней, но тут же увидел Матрену Афанасьевну и Игната Кузьмича. Он был очень расстроен и перепуган, не знал, что сказать Оле. Она разбудила их громким криком.

— Ничего, ничего, — успокаивала мужа Матрена Афанасьевна. — Это все война наделала. Растет девочка во сне. — Она снова уложила Олю, а рядом с ней — куклу. Сестра моя не произнесла ни одного слова и снова заснула как ни в чем не бывало.

А мне не спалось. Я ворочался с боку на бок почти до самого рассвета.

В дверях показалось лицо Игната Кузьмича, он прислушался, как спит Оля.

Несколько раз тявкнул пес, и я вспомнил, как мы с Шурой, когда пробирались ночью к поселку Лазурь, встретили большого лохматого пса с поднятыми острыми ушами. Он стремглав кинулся к женщине, которая шла впереди нас рядом с военным.

«Как же мы возьмем его с собой, когда людям негде поместиться. Я бы взяла его, а они что скажут?»

И тогда военный начал отгонять пса. А он вилял хвостом, так просил взять его с собой. Он полз за ними, вначале выл, а потом перестал и полз молча…

И тогда разорвалась мина.

Мы припали к земле. А когда поднялись, в свете вспыхнувшей ракеты увидели: пес не ползет, он лежит, и набок свесилась его умная морда…

На заре я заснул. А когда проснулся, окна в комнате были открыты и ветерок шевелил занавески.

Все было залито солнцем.

Оли уже не было в комнате. Я вышел на крыльцо.

Игнат Кузьмич уже ушел на мартен, и мне было досадно, что я проспал гудки утренней смены. Меня потянуло на улицу. Я открыл калитку и зашагал. Вон там, за углом, была булочная. Я бегал туда за пряниками и любимым чайным хлебом. Этот новый дом выстроен недавно.

Трансформаторная будка… Она сохранилась, и на ней все тот же череп и под ним молнии.

Теперь на этих улицах ничто не угрожает людям, а ведь здесь воины-сталинградцы дрались с врагом.

С каждым шагом я приближался к тому месту, где стоял наш дом.

Виднеются груды обгорелого кирпича, а рядом, на расчищенную площадку, свозят строительный материал.

Женщина-дворник поливает мостовую.

И мне сразу все вспомнилось. Это она тогда вместе с Шурой подняла и понесла маму…

Вот она посмотрела на меня.

Тетя Анюта любила направлять струю из своего шланга в нас, мальчишек, и устраивать нам веселую прохладную баню.

Сейчас на ней, как всегда, белый фартук. Неужели она прицелится в меня? Но тетя Анюта бросила шланг на землю, и струя ручейком потекла по земле.

— Белобрысый мой! — закричала она на всю улицу и подскочила ко мне, обняла обеими руками и чмокнула в щеку.

Уже давно меня никто так не обнимал.

— Ты помнишь меня? — спросила она и сама же ответила: — Ну конечно, помнишь! Я тебя знала, когда ты в пеленочках лежал, вот такой. — И тетя Анюта показала мне на свою ладонь. — Ну, а сестренка твоя?

— Оля здесь.

— Где здесь? Жива?

Я показал рукой на черную крышу. Тетя Анюта подбежала к крану и отключила шланг.

— Как же не повидать мне девочку!

И она пошла со мной к Игнату Кузьмичу.

Через несколько минут тетя Анюта говорила Оле:

— Вот в таких платьицах ходила.

Потом тетя Анюта посмотрела на нас и сказала:

— Сразу видно, одного отца дети! Значит, и я хоть немного, а похож на отца! У калитки остановилась легковая машина.

— Почет и уважение великим садоводам! — сказал директор, появившийся у окна. Директор торопился: ему нужно было успеть в город. — Ну-ка, посмотри на свой хронометр, сколько на твоих? — весело спросил он меня.

И мы сверили время.

Матрена Афанасьевна и тетя Анюта вышли нас провожать.

— В следующий раз приедешь — с головы до ног окачу! — крикнула тетя Анюта.

— Держитесь друг за друга, двое — не один! — сказала нам Матрена Афанасьевна и крепко поцеловала.

И вот опять замелькали новые корпуса, чередовавшиеся с развалинами.

Директор, сидевший рядом с шофером, то и дело оборачивался и спрашивал, что больше всего нам понравилось в Сталинграде.

Когда мы подъехали к подъезду школы, директор крепко пожал руку мне и Оле. И я подумал, что ведь это он заехал за нами и проводил не потому, что я и Оля этого заслужили, а потому, что нашего отца знали, любили и помнили на заводе.

…Снова я смотрю на часы. Мы покидаем школу и под барабанную дробь спускаемся к пристани.

У причала покачивался большой белый пароход, украшенный зелеными ветками, на этот раз не для маскировки.

Наш путь: по Волге — в Москву!

Мы на верхней палубе. Смотрим на провожающих. Их так много! Весь город вышел нас провожать.

Мне снова кажется, что я знаю здесь всех до одного.

Третий гудок! Убирают трап. Какой-то дяденька шеф кричит:

— Не беспокойтесь, обязательно пришлем вам лыжную мазь!