Дети из Буллербю
Шрифт:
Мне жаль всех людей, которые никогда не сидели в лодке в четыре утра и не собирали ловушки на раков.
Почти во всех ловушках было полно раков. Буссе и Лассе запросто берут раков в руки. А я не смею. Буссе взял одного рака и стал его разглядывать. Потом вдруг ни с того ни с сего отпустил его в воду.
— Ты что, спятил? — крикнул Лассе. — С какой это стати ты бросаешь раков в озеро?
— У него были такие печальные глаза, — ответил Буссе.
— Ну и дурак!
– рассердился Лассе. — Теперь он ползает по дну и рассказывает про нас другим ракам. И нам больше их не поймать в этом году. Зачем ты его отпустил?
— Он так печально смотрел на меня, — повторил Буссе.
Но тут подошла вторая лодка, и мы крикнули Улле, Бритте и Анне:
— Много раков наловили?
— Почти полную лодку! — ответил Улле.
Потом мы поплыли назад, к своему лагерю, выложили раков в две большие бельевые корзины с крышками, упаковали все свои вещи и отправились домой, в Буллербю. Трава была мокрой от росы, висевшая на ветках паутина сверкала, как бриллиантовая. Ноги у меня промокли. Я была сонная, голодная и ужасно-преужасно довольная. Ведь так интересно идти гуськом по тропинке и нести так много раков. Дядя Эрик насвистывал, а мы пели:
Пошел на охоту охотник,
зеленою рощей он шел.
Вдруг Лассе закричал:
— А я вижу дым Буллербю!
И мы все увидели дымок, поднимающийся над лесом. Дым трех труб. Мы поняли, что в Норргордене, Сёргордене и Меллангордене уже все проснулись. Мы прошли еще немного и увидели Буллербю. Солнце светило в окна, и деревня наша была такой красивой!
— Мне жаль людей, которым негде жить, — сказала я Анне.
— А мне жаль тех, кто живет не в Буллербю, — ответила Анна.
Дедушка уже проснулся и сидел под вязом, который растет на лужайке Норргордена. Услышав, что мы пришли, он крикнул нам:
— Есть нынче раки в Ноккене?
А дядя Эрик ответил, что раков там тьма-тьмущая и что дедушка такого еще не видел.
Но дедушка сказал:
— Охо-хо, хо-хо! Да я на своем веку этих раков в Ноккене пропасть переловил.
Мы уселись на траве рядом с дедушкой и рассказали ему, как там было интересно. А Лассе открыл жестяную банку, где были раки мальчиков, и дал дедушке послушать раков. Когда раки ползают в банке, слышится звук, похожий на «клирр, клирр». Дедушка был доволен, он засмеялся и сказал:
— Да, я слышу, что это раки ползают, знакомые звуки!
А Лассе спросил:
— Дедушка, можно мы устроим у тебя сегодня ужин с раками?
— Охо-хо, хо-хо, конечно можно, — ответил дедушка.
ДЕТИ С УЛИЦЫ БУЗОТЕРОВ
Лотта — она еще такой ребенок!
Мой брат — он родился раньше меня. И папа говорит, что в доме стало грохотать почти сразу же, лишь только Юнас вырос так, что смог колотить погремушкой по краю кровати утром в воскресенье, когда папе хотелось спать. А потом Юнас гремел все сильнее и сильнее. И поэтому папа прозвал его Стур-Скрель, что значит Большой Гром. Мне он дал прозвище Лиль-Скрель — Малый Гром, хотя я, во всяком случае, грохочу не так часто, как Юнас. Иногда я долго-долго сижу совсем тихо. Потом в доме появилась еще одна девочка, и это была Лотта. Ее, не знаю почему, папа называет Лилла Скролан, что значит — Маленькая Гроза. Мама зовет нас: Юнас, Мария и Лотта — так, как нас зовут. Хотя она иногда, так же как Юнас и Лотта, называет меня Миа Марией. Мы живем в доме желтого цвета на маленькой улице, которая называется Крукмакаргатан — улица Горшечников.
— Может, в незапамятные времена тут и жили горшечники, но теперь тут живут одни бузотеры, — говорит папа, — давайте переименуем нашу улицу в Брокмакаргатан, то есть в улицу Бузотеров.
Лотта сердится, что она не такая большая, как Юнас и я. Юнасу и мне разрешают ходить совершенно одним даже до самого рынка, а Лотте не разрешают. Юнас и я ходим на рынок по субботам и покупаем карамельки у старушек-карамельщиц, которые там торгуют. Но мы приносим домой конфеты и Лотте, а как же иначе!
Один раз в субботу шел такой ужасный дождь, что мы почти не могли пойти на рынок. Но мы взяли папин большой зонтик и все равно пошли, и купили красных карамелек. Домой мы шли под зонтиком и ели карамельки, и нам было очень весело. Но Лотта даже ни разу не вышла во двор, потому что шел такой ужасный дождь.
— А зачем на свете дождь? — спросила Лотта.
— Чтобы росли рожь и картошка, чтобы у нас была какая-нибудь еда, — ответила мама.
— А зачем тогда на рынке идет дождь? — спросил Юнас. — Это чтобы росли карамельки?
Когда мы вечером ложились спать, Юнас сказал мне:
— Знаешь, Миа Мария, когда мы поедем к бабушке и дедушке, мы не станем сажать морковки в нашем огороде, а посадим карамельки — это гораздо лучше.
— Да, хотя морковки — это лучше для зубов, — сказала я. — Но мы можем поливать их из моей зеленой лейки, я говорю о карамельках.
Я так обрадовалась, когда вспомнила про мою маленькую зеленую лейку, которая была за городом, у дедушки и бабушки. Она осталась на полке у них в погребе.
Мы всегда живем у дедушки и бабушки, когда лето.
Отгадайте, что сделала однажды Лотта у дедушки и бабушки?
За скотным двором есть большая навозная куча, где дядя Юханссон берет навоз и разбрасывает его на поля, чтобы все хорошо росло.
— А зачем навоз? — спросила Лотта.
И тогда папа ответил, что все будет хорошо расти, если удобрять почву навозом.
— Но ведь нужен и дождь, — сказала Лотта, так как вспомнила, верно, что говорила мама, когда в ту субботу так долго шел дождь.
— Именно так, Маленькая Гроза, — согласился папа.
А после обеда пошел дождь.
— Видел кто-нибудь Маленькую Грозу? — спросил папа.
Но мы не видели Лотту уже давно и начали ее искать.
Сначала мы искали ее повсюду в доме, во всех шкафах, но Маленькой Грозы там не было. И папа забеспокоился, потому что обещал маме присмотреть за ней. Под конец все мы — Юнас, и папа, и я — вышли из дому и стали искать: и на скотном дворе, и на сеновале, и повсюду. А потом мы пошли на скотный двор, и — подумать только! — там, под проливным дождем, посреди навозной кучи, стояла Лотта, вымокшая до нитки.