Чтение онлайн

Только помоги мне костер загасить перед уходом.

— Хорошо, матушка, — согласился Грин, отпил еще горячего, и они вдвоем закружились вокруг костра, и ветер кружился вместе с ними. Он никак не хотел умирать, этот костер, и тогда ветер пригнал тучу, из которой лил холодный дождь. Костер шипел, искрил, как кошка, которую гладят против шерсти, он сопротивлялся и прятался в угли, и плакал черной сажей, издевался под пеплом, выскальзывая то с одной, то с другой стороны, но вода и магия сжимали его и убивали так же неуклонно, как зверя убивает ловчая петля. И чем слабее становился костер, тем жарче становилось Рону, словно сила огня уходила и пряталась в нем самом, а старуха все кружилась вокруг, не прибрав волосы, и была это уже не старуха, а сама метель и вьюга, а может быть, плотные зимние облака, и не было в них ничего живого, кроме отчаянно рыжего парня с горячей кровью.

Грин чувствовал, что летит, и вихрь держал его, знобил, срывал одежду.

Что-то непонятное месило и дергало из стороны в сторону, и срочно нужна была опора, хоть какая-нибудь, и Грин закричал, и еще раз, и еще, срывая горло, чувствуя себя тряпкой, которую выжимают и снова погружают в холодную стылую воду, глиной, которую мнут беспощадно. Потом зашумело в ушах, внутри сначала заболело, потом раскалилось, жар распространился по всему телу, до кончиков пальцев, и вдруг — вот они! — каменные ворота возникли перед глазами словно из ниоткуда, и ворота эти показались Грину куда выше, чем он помнил, но за ними не было ничего, только пустота, словно вход в иной мир, а жизнь и веселье оставались рядом, и Грин хорошо понял, куда теперь.

Уже не задумываясь, прошел он не в арку, а мимо нее, и сел среди тех, кто всегда был по эту сторону и больше его не пугал. Там был даже не стол, а широкое полотно, брошенное на землю, белое, как лунное сияние, а на полотне собрано все, чем богата осень — и фрукты, и овощи, и мясо, особенно много мяса, зрелые твердые сыры, кувшины с напитками, которым не было названия, и печево с такими начинками, что сразу и не скажешь, из чего оно приготовлено. Сидели за тем столом и лесные народы, и речные, и озерные, и те, которым Грин не мог дать названия, и полу-люди, и полу-звери, еще кто-то, про кого вроде и не скажешь, что может существовать и разговаривать, но вот — все собрались в ту ночь за столом, гомонили, кормили и поили друг друга, и ошарашенным парнем тут же занялись, теребили, шептали в уши о своем, гладили, и вскоре стали ощущаться такими близкими и родными, словно всю жизнь прожил Грин на этом лесном пиру. Грин понял тут, о чем говорила старуха — не было ни прошлого, ни настоящего за этим столом, — речи были о надеждах, о том, что будет, о том, что все повторяется и повторяется, и кружится в водоворотах времени, и неизменно двигаясь куда-то, все равно остается там, где предназначено природой быть и жить.

И как будто ребенок, впервые допущенный на праздник взрослых, Грин наслаждался всем, что было вокруг до тех пор, пока усталость, сытость и хмель не взяли свое.

— Хорошо, — успел он еще подумать, прежде чем сыто и гибко свернулся в клубок и заснул рядом с кем-то очень теплым, — Очень хорошо, и совсем не страшно.

Для Тесса дни до Единой Луны прошли под знаком незадаваемого вопроса. Помнил он и рассказы Дорра о народных поверьях, и предупреждение, что соответствующие дни-ночи стоит принимать всерьез и без серьезной причины обычаев не нарушать — не помнил самих обычаев. Правда, рядом был Грин, который уж точно прекрасно все знал, но спрашивать его было даже не неудобно — неуместно. Вернее, днем Тессу было просто-напросто не до того, в вечернее же время ученик прямо-таки фонил ощущением, которое Серазан для себя перевел как «не лезь, без тебя разберутся».

И Тесс не лез, молча отмечал и запоминал приготовления Грина, так же молча принял его спокойное — и вместе с тем тревожное, где-то глубже, но тоже за тем же вывешенным «не лезь» — ожидание, молча проводил в ночь, когда пришло время, и выставил на окно лампу поярче. Прикинул, сколько времени может отсутствовать человек, ушедший на ночь глядя в Лес для обрядов, и пошел спать — в ближайшие часов пять ждать парня точно не следовало.

Проспал Тесс ровно столько, сколько заранее счел возможным, встал с заходом Луны и просидел с лампой и книгой еще часа три, но ученика не дождался и к рассвету, когда вынужден был уже признать, что светильник пора выключать — ночью это время суток назвать было никак нельзя.

Серазан убрал лампу на обычное место, хмуро поглядел за окно и вздохнул: ритуалы, если что, бывают разные. Может, и рано еще ученику возвращаться.

А где-то далеко в лесу день Грина прошел в сонной звериной истоме.

Новообретенное кошачье туловище требовало отдыха, силой наливались мышцы, твердели и обретали цвет широкие крылья, призванные нести тело по воздуху. Зверь просыпался, и спал, так сладко, как только мог, спал человеческий разум.

Время от времени Грин приподнимал с широкой лапы бедовую рыжую голову, замутненно смотрел вокруг, не понимая, где он, и кто он, и опять погружался в полуявь, полусон, затягивающий и бредовый. Ему снились то белые скалы и пятнистая шкура бегущих прочь зверей, то бескрайняя степь и ветер, волнующий траву, как будто великан проводит ладонью по буро-зеленой шерсти, и тогда крылья существа, в которое вживался Грин, вздымались высоко и красиво в преддверии полета.

Было тепло лежать клубком и невозможно поднять ресницы — днем.

Просто спать, и смотреть невозможные странствия крылатых кошек, чтобы при Единой — уже ночью, — проснуться в окружении того же лесного народа, окончательно потерять нить между реальностью и вымыслом, и петь песни, отбивая ритм лапами, и давать играть со своим хвостом, странно расписным, с аккуратной кисточкой на самом конце.

Это сон, а во сне многое сбывается.

Зверь не беспокоился, зверь наслаждался жизнью.

Всю ночь, отпихиваясь и играя, как котенок, кувыркаясь и смеясь, и допрыгался до того, чтобы уйти зимовать в самую чащу.

— А ты забавный, а сначала был не такой, — говорили ему, и сфинкс хохотал во все горло. Да-да! Теперь он милый и забавный, а еще сильный, мощный, веселый, умный, красивый… И горячий.

От Грина ждали, что он выберет свое место среди лесных народов. На этом пиру-встрече, пиру-расставании, свадьбе леса и сурового, зимнего времени, он мог бы быть тем, кто говорит за людей и от их имени. Мог бы, останься он человеком.

Но сфинксу, по мнению лесных, не было возврата назад. Его, теплого, рыжего, волей случая сохранившего в себе последний кусочек ушедшего лета были бы рады приютить где угодно, где он только захочет. И Грин понемногу начал это понимать.

Вечером, снова выставляя ночник на подоконник, Тесс полюбовался на яркий, четкий до невозможности контур Единой, сошедшейся окончательно, и пришел к выводу, что действительно, в эту ночь неизвестные ему обряды еще как должны продолжаться. Такое просто грех упускать.

Хотя к утру-то можно бы уже и вернуться!

С раздражением, изрядно приправленным тревогой, Серазан погасил лампу по окончании второй Ночи, выполз за водой к роднику и как задумался по пути, так попыток то ли вспомнить что-то важное, то ли понять, уже не оставлял.

Для понимания не хватало в первую очередь знаний, поэтому пришлось вспоминать Вульфрика и его рассказы. Восемь ритуальных точек в году, четыре солнечных, четыре в луне — Единой, Безлунной, Юной и ночи Трех Полнолуний. Праздник венчаний весной на Юную, масштабная пьянка летом на Три, а что с осенью и зимой?

Зимних обрядов Серазан не помнил совсем, даже дату забыл, но это было неважно, а вот сейчас, в Поминальные… Простые люди боялись и запирались, отгораживались то ли от аборигенов планеты, то ли от собственных страхов, Грин тоже вот границу рисовал.