Чтение онлайн

Биолог тут же вцепился в него с вопросом, можно ли как-то заполучить сфинкса на побеседовать и поизучать, прочие поддержали, пришлось отбиваться — последнее, что хотел бы Тесс, это решать за Грина или тем более обещать кому-то его общество, не поинтересовавшись согласием самого кошака — и в конце концов резковато уйти «к себе», но к себе Серазан не пошел.

«Домой» просто-напросто не шли ноги, и Тесс петлял по базе, обходя едва ли не все имеющиеся дорожки и наверняка заставляя нервничать мониторящую перемещения гостя охрану, потом нашел совершенно шикарное развесистое дерево, забранное на мабрийский манер в невысокую декоративную оградку-заборчик, плюхнулся под ним прямо на снег, сонно-устало попримораживался, ловя на ладонь падающие снежинки…

Снег — «живой» снег — Тесс видел теперь совсем редко — слишком уж непростой оказалась работа со сфинксом и двумя пожилыми учеными, с первых же дней вышло так, что засиживаться в рабочем корпусе начали допоздна, и свободное время — настоящее, не то, что предназначалось для немногих остававшихся актуальными бытовых забот — как-то незаметно и нечаянно потерялось.

Птицы, полеты, эксперименты отодвинулись, как неважное, в свете масштабности и одновременно невнятности новой задачи, еще глубже птиц ушли в архивы памяти лес и дом… Природу Серазан видел теперь только вечерами, когда задерживался на улице, переходя из купола в купол поверху, дорожками. Тогда ему случалось замечтаться, глядя на черные стаи в небе, на небо само, темно-синее и звездное или забранное тучами и подсвеченное прожектором базы. Потом пробирал холод, забирался под капюшон, морозя уши и затылок, и как бы ни были восхитительны зимние горы, сама зима, снег и воздух — они все же загоняли Тесса назад, в купола. Голову застудить он все же боялся, а того ненавязчивого тепла, что в собственном лесу, и неуловимо-легкого чувства заботы ощутить здесь не удавалось. В этом было что-то смутно правильное, пусть и разочаровывающее, но хотя Тесс каждый раз хотел спросить у Грина, отчего так, пока он доходил до комнат, все успевало вылететь из головы. Чувство зимы, чувство безвременья и свободы тихо и незаметно гасло, уступая место вновь рабочим и полурабочим вопросам, и в гостевые апартаменты возвращался озабоченный планетарными закавыками отставной технарь.

Сегодня возвращаться не хотелось даже несмотря на холод. Вспоминалось такое же расстроенно-мрачное сидение прошедшей осени, вспоминалась медовуха, после которой сфинкс вместо ученика постепенно начал восприниматься нормально… Сейчас тоже хотелось чего-то такого, чтобы перестало колотить каждый раз, когда мысли возвращались к рассказу о расправе речного народа, но идти искать, кто тут, на закрытом объекте, наливает желающим надраться, было несколько неразумно.

Еще неразумнее было мерзнуть в сугробе.

Это значило, что надо — все-таки! — идти в комнаты, согреться как следует и завалиться спать от греха подальше… и Тесс дисциплинированно поднялся, отряхнулся, прошел в жилой корпус, собираясь закончить вечер разумно, но в гостиной ему предстало зрелище сфинкса, торжественно изучающего изображение за стеной, и выглядело это одновременно так внушительно и так забавно, что Серазан не удержался и фыркнул, закидывая плащ в сушильный шкаф.

— Ну, кот…

— Я не мешаю? — через плечо спросил Грин, не трогаясь с места. — В спальне не на что смотреть, а тут так хорошо. И тепло. На улице можно уже замерзнуть. Вас что-то расстроило, мастер?

— Доктор Мьонн очень активно вас хочет, — сообщил Тесс. — А душка-дедушка Дийс утверждает, что вы искусно скрываете некие неприглядные факты относительно людей и нелюдей.

— А что хочет доктор Мьонн, он сказал? — встревожился Грин. — И кто это вообще? А что за факты я скрываю?

— Старший биолог базы, ему мечтается вас исследовать. Живой нечеловек — это же так познавательно, — фыркнул Серазан. — А факты нехорошие, о том, что люди не вправе хоть как-то от нелюдей защищаться или отгораживаться.

— Да, — гордо произнес Грин — живой нечеловек — это зрелище. Постойте, а почему нельзя огораживаться? Откуда такое? Я же вот при вас границы проводил, на Единую? Поля с огнем обходят каждый солнцеворот, да нет такого народа, который так или иначе не обозначает границы! Даже здесь вокруг базы все огорожено. Или я что-то не так сказал?

Тесс вздохнул, садясь на диван:

— Вы так сказали, что получилось, будто люди вовсе не имеют права такого — просить кого-то уйти или не трогать их участки. А что-то незнакомое им даже потрогать и изучить нельзя.

— Это когда? — Грин так изумился, что даже отвернулся от окна. Казалось, он сейчас просто напрыгнет на человека, посмевшего утверждать такую ересь. — Когда это я мог такое выдать?

— Когда доктор Ренн спросил, какая принята форма для предупреждения представителей иных рас о том, что те делают нечто, категорически не устраивающее людей. Вы на это ответили, что нельзя лишнего в руки брать.

Серазан оглядел сфинкса во весь его боевой разворот.

— Вышло очень понятно.

Грин слегка попятился:

— Это так прозвучало? Обидно. Я только хотел предупредить, что незнакомое изучать и правда бывает опасно. А формы для предупреждения у людей в лесу, например — зарубки, ленты на деревьях, охотничьи тропы. Поля вокруг деревень сами по себе хороший знак, и вот еще… иногда плодовые деревья сажают вдоль тропинок. Не часто, но так делают. Но, мастер Тесс, это все про лесные народы, с горными я не знаком. Тут есть свои особенности, известные только местным.

— Мда… — прокомментировал Серазан. — И что ж нельзя было это сразу сказать Ренну и Дийсу? Мне не пришлось бы с ужина сбегать.

— Вы голодный, — утвердительно-обвиняюще уточнил сфинкс.

— Нет. Но убедительно отовраться мне, боюсь, не удалось.

— Так скажу завтра, — без малейших угрызений совести заявил Грин, вновь отворачиваясь к окну, словно в падающем снеге было что-то важное. — Время еще есть, а это хорошее знание, оно потом не раз пригодится. Хотя, — тут он хихикнул, — когда я представляю себе полковника, к примеру, Морана, сжигающего весеннее колесо…

— Солдат пошлет, — убежденно ответил Серазан. — Или ученых.

Сфинкс представил себе картинку: мабрийские солдаты с воплями и матюгами обкатывают горящим колесом базу по периметру, а за этим шествием идет комендант, прыская в разные стороны молоком — и расхохотался:

— Точно, завтра расскажу, — заявил он. — Распишу все, в подробностях.

Тесс, обрядов не видевший ни разу, причины смеха не понял, но выглядел Грин слишком заразительно, чтобы можно было не улыбнуться.

— Успокоите наших стариков… — и посерьезнел. — Хоть что-то будет хорошо.

— А что еще плохо? — тут же насторожился Грин. — Что-то явно было не так, уж слишком у вас лица были… не такие. У мастера Дийса так вообще, словно он навоз выгребал, накопившийся дня за три, если не больше. Серазан окончательно помрачнел.

— Дети, Грин. Убивать детей — это… Это можно или со злейшим, давним, кровным врагом, ненависть к которому сильна настолько, что затмевает здравый смысл и заставляет воевать, пока не вымрут оба народа, или с тем, кому хочешь сделаться таким врагом сам. А увести в плен — это заставить врага унижаться и ненавидеть еще сильнее, потому что ради потомства можно согласиться на любые условия и любой выкуп.