Чтение онлайн

Однако оказалось, что у телепатов, умственное развитие которых хоть немного превосходило полуидиотизм Ханса Уэзерэла, присутствие джокайра вызывает острые и тяжелые психозы.

Форду пришлось расхлебывать и это, но негодование Дженис Шмидт было значительно разумнее и мощнее, чем у Элеоноры Джонсон. Чтобы сохранить мир, Форд вынужден был пригрозить Дженис полным отстранением от должности. Криил Сарлоо, глубоко огорченный и потрясенный, пошел на компромисс, заключавшийся в том, что джокайра взялись ухаживать лишь за полными кретинами, а присмотр за телепатами с более высоким уровнем развития продолжали осуществлять люди.

Но самые большие трудности были связаны с… фамилиями.

Любой джокайра имел имя и фамилию, причем фамилий, как и в Семьях, было немного. Фамилия туземца, кроме клановой принадлежности, обозначала и храм, который он посещал.

Однажды Криил Сарлоо заговорил с Фордом на эту тему.

— О Верховный Отец Чужестранных Братьев наших, — объявил он. — Настало время тебе и детям твоим принять фамилии.

Естественно, говорил Сарлоо на своем родном языке, поэтому в переводе на английский смысл некоторых понятий неизбежно искажался.

Но Форд уже привык к подобного рода трудностям.

— Сарлоо, друг мой, я слышал твои слова, но смысл их мне непонятен. Говори более полно, прошу тебя.

Сарлоо начал заново:

— Иноплеменный брат мой! Времена года приходят и уходят, теперь же настала пора созревания. Боги сказали нам, что вы, иноплеменные братья наши, уже достигли такой зрелости, что должны выбрать себе племя и храм. И я пришел к тебе, чтобы договориться о церемониях, во время которых каждый сможет выбрать себе фамилию. Это я говорю тебе от имени богов. Но осмелюсь и от себя сказать: я буду счастлив, если ты, брат мой Форд, остановишь свой выбор на храме Криила!

Некоторое время Форд молчал, вникая в смысл его слов.

— Я счастлив, что ты предлагаешь мне свою фамилию, брат Сарлоо. Но у меня и моего народа есть собственные фамилии.

Чмокнув губами, Сарлоо отверг этот довод:

— Их теперешние фамилии — просто слова и ничего более. Теперь им пора выбрать себе настоящие, указующие определенный храм и имя бога, коему надлежит поклоняться. Ведь дети растут и становятся взрослыми!

Форд решил, что без советчика здесь не обойтись.

— И это нужно сделать немедленно?

— Еще не сегодня, но как можно раньше. Боги терпеливы.

Форд созвонился с Заккуром Барстоу, Оливером Джонсоном, Лазарем Лонгом и Ральфом Шульцем и передал им содержание беседы. Прокрутив запись несколько раз, Джонсон хотел как можно лучше вникнуть в суть сказанного, подготовил разные варианты перевода, но от этого дело яснее не стало.

— Похоже, — высказался Лазарь, — либо принимай нашу веру, либо выметайся.

— Верно, — согласился Заккур Барстоу, — пожалуй, здесь все ясно. Что ж, по-моему, стоит согласиться. Из наших лишь немногие имеют какие-либо религиозные предрассудки, которые помешали бы им участвовать в местных культовых действах.

— Вероятно, вы правы, — согласился Форд. — Например, я вовсе не против ради мира с ними прибавить к своему имени фамилию Криил и поклоняться их богу. — Он сдвинул брови. — Но я бы не хотел спокойно смотреть, как их культура поглощает нашу.

— На этот счет не беспокойтесь, — заверил Ральф Шульц. — Неважно, что мы станем делать ради того, чтобы их ублажить. Культурная ассимиляция в любом случае исключена: мы совершенно не похожи на них; я только теперь начинаю понимать, насколько различия между нами глубоки.

— Вот именно, — сказал Лазарь, — насколько.

Форд повернулся к нему:

— Что вы этим хотите сказать? Вас что-то тревожит?

— Да ничего… Только вот я что-то никогда не разделял общего энтузиазма насчет этой планеты.

В конце концов договорились, что обряд посвящения пройдет вначале кто-нибудь один и расскажет о нем остальным. Лазарь настаивал на своей кандидатуре, ссылаясь на право старшего. Ральф Шульц возражал: это его обязанность; но Форду удалось переспорить всех. Он заявил, что, как руководитель, отвечающий за всех, должен пойти сам.

Лазарь проводил его до входа в храм, предназначенный для церемонии. Форд был без одежды, как и всякий джокайра, Лазарь же оставался в килте, поскольку обряд не допускал присутствия посторонних. Многие колонисты, за долгие годы полета соскучившиеся по солнцу, предпочитали ходить нагишом там, где позволяли приличия, а джокайра практически вовсе не носили одежды, но Лазарь всегда был одет — отнюдь не в силу своих моральных принципов: бластер на голом человеке выглядел бы более чем странно.

Криил Сарлоо приветствовал гостей и повел Форда в храм. Лазарь крикнул вслед:

— Не вешай нос, браток! — и принялся ждать. Выкурил сигарету, прошелся взад-вперед. Лазарь понятия не имел, сколько времени уйдет на процедуру, и неопределенность усугубляла томительность ожидания: казалось, каждая минута тянется по меньшей мере полчаса.

Наконец двери распахнулись; из храма повалили туземцы. Они были чем-то сильно озабочены и при виде Лазаря отворачивали в сторону. Вскоре вход был свободен, и на пороге появился человек. Пулей вылетев из храма, он бросился бежать не разбирая дороги.

Это был Форд.

Не останавливаясь, он миновал Лазаря, слепо устремившись вперед, но через несколько шагов споткнулся и упал. Лазарь поспешил к нему.

Форд не пытался встать. Он лежал ничком; плечи его содрогались в неудержимых рыданиях. Лазарь, присев на корточки, тряхнул его:

— Слэйтон! Что стряслось? Что с тобой?

Форд поднял голову, взглянул на Лазаря мокрыми, полными ужаса глазами и на миг перестал рыдать. Говорить он не мог, но Лазаря, похоже, узнал — протянув руку, Форд прижался к нему и зарыдал пуще прежнего.

Рывком высвободившись, Лазарь отвесил Форду крепкую пощечину.

— А ну, прекрати! Выкладывай, что там стряслось?

Голова Форда мотнулась под ударом. Он прекратил плач, но все еще не в силах был говорить. Взгляд его был мутен. Вдруг на него упала чья-то тень. Оборачиваясь, Лазарь выхватил бластер. В нескольких футах от них стоял Криил Сарлоо, не делая попыток приблизиться. Удерживал его не бластер в руке Лазаря — бластеров он до этого никогда не видел.

— Ты?! — сказал Лазарь. — Чтоб вас… Что вы с ним сделали?