Чтение онлайн

Итак, гости бросают свой корм, хоть и с колебанием, на произвол судьбы и устремляются за дверь, стремительный поток, который пытается загнать себя в бутылочное горлышко. Никто больше не выдерживает в обеденном зале, где эта старуха всё ещё держит себя за что-то значительное и наделала шуму за десятерых, которые пытаются перетянуть к себе за верёвку другую сторону. Сильный порыв ветра тоже с любопытством поднялся, он нагнал ещё больше туч, которые потом с удовольствием разбивает наголову. Вся вода падает оземь замертво. Тут же буря налетает на автомобиль, вот уже два дня как незаконно припаркованный на неудобном месте; он так долго не открывался, даже жандармерии, зато теперь, кажется, навеки раскрыт. Его плотно запотевшие окна начали оттаивать, хотя машина больше не содержит никакой тайны. И где же возникла эта температура, которая сейчас господствует, и почему она явилась именно к нам, чтобы нам досадить? Карамельно-сладкий запах остановился у стоячего озера, хлопает себя по карманам и потягивается. Кто же тебя там поставил? Лес! Несметное изумление достанется тебе даром, пока мы не покончили с той едой, которая нас ещё поглотит. Так написано в проспекте, или примерно так.

Всё чаще толчками завывает ветер, в плотные ватные порывы заворачивая небо, уносится прочь от всего, художник, у которого живые существа, которых он рисует, отняли за это жизнь. На ресепшен появляется всё больше людей с багажом, они оставляют свои чемоданы, на которых обозначены их дорогие незнакомые имена; до чего же мы здесь, внизу, маленькие и яркие, но нашего отпечатка может не остаться на воде, которая нам выпадает. Но мы гоним, как эта вода, стадами, у нас острые волчьи зубы — от всех этих сладких лимонадов, которые отняли у нас последний блеск эмали. Наружные двери со стуком распахиваются, тайная радость охватывает спешащих, которые в последний момент похватали со своих тарелок последнее и, уже на бегу, быстро заткнули им рты. Для возвращения домой с мероприятия они воспользуются автобусом, ибо полнота изобилия превратилась в изобилие полноты, что всё заметнее сказывается на их конечностях. Там, рядом с по-крестьянски вычурным столом некто, кто, возможно, познал необходимость становления (как познать бога, если у него нет даже народа, который занимался бы его искательством? Народ, это минувшее, которому его тело и его история больше не принадлежат, к сожалению, исчез, это вытекает у нас сквозь пальцы. Я, к сожалению, не знаю, где он теперь) и обладает чувством юмора, отложил то, что его, кажется, переросло. Я думаю, зрение мне изменяет: там лежат пакеты в человеческий рост! Развившиеся формы — развившиеся в кокон. Гигантские коконы, из которых, может быть, готовятся выскользнуть насекомые, поскольку там уже есть жизнь, которая ещё только будет рождена ползать. Сейчас она пока скрыта, чтобы мы ещё раз о ней позаботились. Кто произвёл эти формы, это неотшлифованное, неотёсанное бытие? Где у прочих людей сердце, там у нас пятки, но голосуем мы не ими, а голосом. С нашими двумя левыми руками мы тоже никогда ничего не могли сделать. Тем не менее: скорее прочь отсюда! Кто-то изрыгнул сюда эти комки размером с человека, отрыжка животного, которое ведь обещало вести себя пристойно. И что за упаковочный материал использовали для этих комбинаций? Эти личинки, сложенные поленницей у лестницы, увиты волокнами ткани. Будем надеяться, что этот продукт биологически разложимый, думаем мы, вытирая пластиковую клеёнку, чтобы лёгким мановением руки отсаживать сюда проснувшихся. Воды уже восстали против нас, они кусают нас за пятки, если мы их держим взаперти, и дикая вода подступила к порогу. На маленькой сельской речушке вдруг образовалась пена, приставшая к волнам. Химия. Сидите. Если дождь ещё продлится, всё это будет доставлено вам прямо на дом: волокна, перевитые, как мозги (головной мозг неподвижен, как Отец, спинной мозг подвижен и змеевиден, как Сын), достойные восхищения, как роскошный букет цветов, гены которых тщательно подравняли, всё-таки нам хотелось бы знать, из чего они состоят, чтобы мы могли справиться о противоядии по книге защиты окружающей среды. В любом случае мы не бросим его в реку и на ветер тоже не бросим. Давайте-ка просто его съедим. Авось это поможет нам лучше усвоить это обилие человеческого мяса. Давайте вскроем пакеты и заглянем, что там. Никто не осмеливается. Публика в зале появится сегодня в роли знаменитости в св. ящике и посмотрит на себя саму, ведь мы, зрители, на самом деле единственные, кто заслуживает укрытия за этим экраном. Едоки задерживаются на выходе, где скрытая камера их, кажется, снимает, иначе как бы они попали в телевизор, но всё равно показывают потом только их образцы, по которым они формируются в дюжины и в задушевных дружков сильных мира сего. Книга образцов сейчас опять будет раскрыта, чтобы посмотреть, предусмотрены ли в ней мы.

Перелистываются листы, загибаются уголки. Вот вы видите захватывающую образцовую статью, нет, минутку, три наименования в облипочку — да ведь это личинки либо личики милашек. Групповщина ширится. Этак мы все под неё подпадём. Образования просто валяются кругом, и таким образом достигается крайний ужаса, так я, по крайней мере, думаю. Почему тоща все так смеются? А это что, наши розги? Но их же не бывает. Пряжа состоит из чего-то вроде волос! Нет это волосы! Тончайшие волосы, природная вещь. Но такие длинные, девушка… не обязательно им быть настолько длинными, чтобы они выбивались из этого дома, как языки пламени. Возникает масса закоулков, по которым летит пожилая дочь. Матка насекомых опала, старая шмелиха. Теперь это видят и глупейшие, которым надо ещё и обстоятельно объяснять, что они видят на экране. Да к тому же каждый видит своё. С госпожой Френцель-мл. что-то не то. Её ступни не касаются пола, но она всё равно идёт. Колеблясь между современностью и вечностью, движется прямо к линии, которая проходит посреди маленького вестибюля, где продают открытки с видами. Медсестра, приступающая к дежурству, школьная учительница, рабочая пчела, без пола и без возраста, самое жалкое, что может быть, негодный сатир Марсий женского рода, которому Аполлон пустил ветры на струны, набздел своими выхлопными газами. Пока на канале ORF маленький оркестр больших креветок с Вуди на басах и с Херби на саксе, а к ним ещё — хрум! — один тупой ударник, бог вынужден капитулировать и дать содрать с себя шкуру, которая пошла гусиной кожей по спине при виде госпожи Френцель; и с этой старой коровы Карин, которая хотела лишь послушать немного лёгкой музыки, тоже заодно содрали шкуру, чтоб передать её другой. Она ведь дальняя сестра смерти, поскольку не хочет по доброй воле использовать свой пол, — что может быть скучнее, поскольку трубы, в которых всё кипит от страсти, загибаются под натиском всех самок нашего жен. пола, так что никто уже не может пройти до конца, потому что конца не видно. Раз, два, три, посмотри: наши женские формы (которые тоскуют по упаковке бикини, а также по Оззи или Курту с клешнями, которые отстегнут с нас её часть) за этой стеклянной витриной, а также наши органы, извалявшиеся в любви, как свиньи в луже. Глупыми глазами голубыми хлупают матери, эти сметливые люди, отдавшие свои тела задаром в чужое пользование, чтобы самоотверженно производить чужую собственность, они смотрят на Белую Женщину, Карин, которая набычилась, чтобы против собственной воли породить из кокона то, что не хочет быть рождённым. Эти сосуды мёртвых и живущие в них однажды уже почувствовали на себе верховную власть, матерей, женщин, мужчин, потом все они были названы Авелем и убиты. Пожалуйста, больше не надо! Кровь движется, ползёт между волокнами волос, которые окутывают кукол, и сочится в наш осиный мир, в котором все, ну просто все должны работать, кроме матерей, которые господствуют и, узнав, что Авель убит, поразмыслив, устраивают так, чтобы родился Сет, в которого они опять же вкладывают всю душу, эти мамы. Эти светила спасения! Им довольно собственного тела, на которое даже самые малые из нас могут наложить руки, чтобы хоть немножечко его растрогать, поскольку ничто другое их, матерей, не стронет с места.

Вот ведь трава полегла! Радость присутствия для этих бездвижных созданий прошла, я думаю, ибо рука, не добывшая ничего, кроме прожитой жизни, — последняя капля крови и последняя извилина увильнули от неё, — итак, рука вытягивается и хватает свалявшуюся пряжу волос. Эти формы здесь для того, чтобы их разоблачили, как и все формы, до которых дойдёт дело. Наши читатели должны немедленно разоблачать всё, что громоздится перед их вечно занятыми головами. Из-за каждой занавески тянется рука тётушки, застреленной концом свинцовой ленты, цепляется за каждую пыльную складку, охочая до человека, а именно вот до этого Герберта в тесных джинсах, в которых он тщетно пытается скрыться. Итак, после всех убийств мы отобрали наше доброе семя для Сета, поэтому молодёжь теперь так распускается перед нами, поскольку она есть отборный род, в отличие от другого рода, который истреблён. Долой всю эту застиранную голубизну Левиса, Дизеля или петролеума, фен дует по небу, а потом ещё по волосам, потому что у него осталась капелька сил. Эта молодая женщина, к примеру, в голове у которой от долгого слушания тонких, звонких и плоских — о двух сосках — досок и дисков раструбилось целое море звуковых волн, к которому вскоре примкнёт ещё больше воды, если дождь и дальше так пойдёт, воды, на которой еле держится её доска с крошечными гребешками рассудка, эта молодая женщина, значит, подверглась обширному опросу, как раз в этом иллюстрированном журнале, на что женщина смотрит в мужчине в первую очередь за продуктами питания, когда пол мужчины, так называемого Сета, предстаёт перед ней в упаковке в виде египетской пирамиды или дразняще корчит ей рожи. Молодая женщина отвечает: любовь, несказанная, вот твоя этикетка. Я должна её только пришить, название марки, спаси и сохрани её! Ведь многие микроволны на её аппетитно согретом в печи теле обращены лишь к одной цели: чтобы детородная часть мужчины Сета за три минуты оттаяла в своей упаковке и можно было прочитать инструкцию.

Вот рука Карин Френцель отделила нить волос и принялась разматывать волосяной клубок, личинка быстро крутится вокруг своей продольной оси, вы только посмотрите, какое личико тут показалось и снова скрылось! К нам быстро пробивается поток волос, взлетает к потолку конец спасательного каната, мотается по комнате, расстёгивается ширинка сына матери небесной, камера наружного наблюдения, пристальный божий глаз, который следил за тем, когда это существо наконец встанет, отключилась, предвечный свет контроля угасает, поскольку мы контролируем себя сами, и вот гости покашливают, потому что долевая нить впрялась в их собственную путаницу в голове, вкралась в носовые отверстия, глаза, рты, ввязалась в их сердечную независимость от моды: волосы, волосы, волосы! Религия упраздняет природу? гости ничего не видят, поскольку они тотально скрыты волосяным покровом, даже глаза заклеены обоями волос; мы дошли до того, что ковёр, как из Средних веков, только никто из нас не хочет вековать в этом опасном возрасте, прикрывает всё, и возникают три не то личинки, не то личика, не то лика — отец, мать, дитя, их фибровые гильзы, ну, эти старинные чемоданы. Можно сказать лишь, что их творец заранее не знал, какие это примет формы, или лучше: эти люди были образованы без предварительного их извещения об этом. Сын страны, приёмный сын немцев, короче: демиург всё это сделал видимым, сам того не зная, и они, эти новообразованные, самих себя не узнают! Вот лежит перед нами на полу голый ужас, лежат зачерствелые хлебы из молочно-белой эмбриональной массы, два побольше, один маленький, ужасны все трое, и всюду эти волосы, как будто их центрометательно раскидало из квашни, заряженной человеческим белком.

Работа матерей не стоит ничего, и мы должны тоже помогать раздвигать оболочки личинок. Но поди погляди, самый маленький здесь — этакий малыш-крепыш! Верёвками растащили закаменевших родителей в стороны, голубые молочные каналы матери отёрли пучком волос, ничего другого под рукой не оказалось, также и остатки крови; тело отца, само задохшееся в позе эмбриона, прижатое к геральдической руте, этой мраморной мемориальной доске в память самого себя (за несколько шиллингов вы можете на каждом углу купить мошонку семян, но пока не добудешь из матери яйца, а это труд, могу вам сказать, ведь искусственный человек ни на что не похож, я имею в виду, по нему не видно, каким скальпелем, какими ножницами, тампонами, ножами и крючьями он вырван из молочно-голубого яичного канала, — вылитый папа! Который, правда, всего лишь побрызгал в мензурку. Однако ж из полноты и избытка всё же вылупился Сын, Вылитый! Считается только конечный результат, если хочешь делать людей или снова их ломать), к сожалению, я тоже не могу прочесть эту надпись. Остекленевшие зрачки ещё хранят в себе последнюю картинку, которую телевизор пренебрежительно бросил им, эту личную одежду современного человека. Но теперь обратимся к сиятельному младенцу: МАЛЬЧИКУ. Некоторая кровожадность восходит от него к волхвам, обилие волос коснулось и его, так что его можно передать на руки гостям пансиона, запелёнатого в своего рода пелену из волос, а уж они потом в своих походах могут кормить лебедей, уток и галок, это включено в цену. И они бросают свои крошки хлеба в пруд, паломники, или внутрь, в эту красивую капеллу, которая возникла как детская комната Андерле, это его имя (означает: не бойся бога, бойся человека!), вследствие вбрасывания волос в несколько сотен тонн. Волосы мёртвых, плотный занавес, сам отходит в сторону, чтобы дать место для выступления травоядной, травлённой ядом государственной католической религии. Мать и мать Мария! Всех исполнительниц главных ролей просят к занавесу, но в центре ты, божья матерь: на твоём сдобном лице, перед которым всегда кто-нибудь чмокает, чавкает и рассыпает крошки, ещё висят несколько вырванных тёмных прядей, шоколадно марморируя бисквитные щёки и слегка прикрывая изюминки глаз. Ты, папское пугало! Теперь потоки волос отодвинуты мною лично, эта МАТЬ тайно, так, чтобы не заметил творец, заложена в него, чтобы посеяться через него в это материальное тело и, родившись в нём, стать словом, которое никто больше слышать не хочет: МЕСТЕЧКО В ПОЛЬШЕ. О боже, сейчас же втолкать туда монастырь! Церковь! Капеллу! Собор! Монахинь! Школы! Больницы! Ещё больше монахинь!!! Быстро вытеснить богоубийц богоматерью! Что было ещё? Memento mori: Жан А., Сара К., Примо Л. И, кроме того — святодуховный пыхтящий человек,'освещенный телевидением, который сам себе мать, и он отныне должен непрерывно умерщвлять её в себе и в своих товарищах по игре — тех, из плоти, и этих, из картона (сразу скажем: игральные карты, которые мы можем наколоть без кровопролития). Это дитя, ещё в плавках святого духа, который в этих трусах расселся и цепляется к нам, и логично, ведь это также и ЛОГОС, слово из элементов мозаики ЛЕГО, при помощи которых дитя уже смастерило тридцать грузовиков, сорок пять легковых машин и одну приличную заправку вместе с отцом-бензоколонной с его душой, заикающейся на экране Нинтендо языком pre-BASIC: юху, это милый Андерле из Ринна, один из многих маленьких наместников бога на земле, провожатый через дорогу к НЕМУ, сейчас он как раз здесь, а не где-нибудь ещё. Он был выловлен из потока венской купальни Дианы под лепет молитвы и под загребущие руки старых детонадругателей, тогда как мы, благочестивые пастухи (каждый из нас — бедный любопытный Актеон, который честно раздобыл себе в прокате маскарадных костюмов надевную голову глупого животного), уже так долго ждали, что нас заберёт более сильный зверь, чтобы мы у него поучились, пока он будет нас пожирать. Быть того не может, чтобы мы смотрели в поток событий и в поток этого дождя и по зеркальному отражению узнали: волк, который рвёт господина, госпожу Гиршель, — это мы сами! Но настоящий олень — тоже мы. И многие возмущены, что господин епископ в последнее время строжайше запретил паломничество к Андерле в церкви Еврейского камня. Поэтому каждому из паломников пришлось в себе самом терзаться за бедного ритуально убиенного отрока.

Вот глупо будет выглядеть семёрка мировых владык, которая станет контролировать прессу североамериканского Восточного побережья и все-все банки в стране одной-единственной компактной камерой, погонит местные корявые лыжные фирмы на конкурс и нам потом тоже даст подписать вексель, который, к сожалению, никогда не доберётся до нашей жизни: Андерле, они ведь заставили тебя истечь кровью, святой отрок, но, несмотря на это, ты снова и снова поднимаешься на ноги! Кажется, ты как абажур: затягиваешь собой не внутренности, а лампочку, так ты светишься, ну чисто затянувшийся спектакль. Невинное дитя, убиенное в 1462 году неизвестными, мученик церкви. Этот источник хоть сейчас раскроет своё содержание, и он уже встаёт, Дитя, люди опускаются на колени и таращат глаза: нет, это не по телевизору! Это произвели они сами своими собственными пятьюдесятью семью мозговыми клетками, доказательство, что мы в Австрии неотложно нуждаемся в приватном телевидении и приватных телевизионных клетках, ибо государство больше просто не в силах обеспечить нас такими эксцентричными представлениями, а потом ещё и оживить их с помощью хорошо известного католического излучения, хоть и несколько плоско. Приватным телевидение станет, только если каждый из нас сможет пробудить к жизни одно такое представление; я уверена, что тогда каждый представит себе одно и то же: это святое тирольское дитя, три капли крови которого упали его матери на руку на поле — она побежала назад, а потом, вместо еды, был ритуально убит её собственный ребёнок, погублен, поруган и подан на стол. Иисус, эта вечная раздача, вот уже сотни лет на рождество подстилает дитяти соломки, она уже вся слежалась, а мы всё ещё с радостью её жуём. К тому же миллионы раз мы, люди, ели плоть младенца и пили его кровь. Приходится изобретать такие истории, неотложно необходимые печени, желчному пузырю и поджелудочной железе, поскольку без их помощи они просто не смогут одолеть такую массу человечьего мяса.

Ужасныевещи случаются всегда, и мы всегда признавали, что они случаются и с нами. Триста лет подряд бесчисленные паломники отправляются к Еврейскому камню и оттискивают свои лица на святом изображении, я имею в виду, тискают лицами изображение святого бедного ребёнка, Андерле из Ринна, на которого они, если есть время, сами хотят наложить крест, — дело чести, эту работу за них никто не сделает. Мы здесь убийцы! Эту кровавую легенду они каждое воскресенье отстаивают на св. мессе. Овцы стадами сгоняются к святому месту, они кричат и блеют, ножи так и выезжают из ящиков со столовыми приборами, каждый достаёт свои детские водительские права, и убийство, кроме того, совершается по местному льготному тарифу. Святая земля Тироль, здесь так повелось, мы отмечаем, совершенно между прочим, новую легенду о мучительстве, а именно, о мучительстве господина Пепи Унтерлехнера, бывшего служащего сберкассы из Ринна. Он умер от разбитого сердца, когда узнал, что нашему епископу за его решительные действия в Ринне присуждён высокий еврейский орден. Это ещё одно поругание святого дитяти, что, кажется, ему не повредило, ибо теперь он встаёт на глазах у нас всех и остаётся стоять. Ливень обрушивается, как будто у него есть плацкарта на чудо в страстную пятницу и он непременно должен вовремя успеть. При этом времени у него ещё целых полгода! Святой отрок Андерле тоже слишком рано упаковал свои купальные трусы, нет, он их даже надел! А вот уже и вода подоспела!

ВЗЯТЬ, НАПРИМЕР, этот нормальный, открытый, пустой автомобиль всего лишь как источник, дверцы оттопырены; видны излучины, вызванные, должно быть, чудовищной силой, если посмотреть насквозь через верхние края дверей. Жирный налёт на запотевших стёклах разделился между собой на маленькие ручейки, они образуют теперь длинные, прозрачные муравьиные тропы, через которые можно было бы заглянуть внутрь автомобиля, если бы ростом был примерно двадцать сантиметров да ещё забрался бы на подоконник для сушки посуды (но можно посмотреть и просто через открытые дверцы, от чего, однако, большинство странным образом воздерживается). Некоторые не видят даже налёта запотевания! Не то чтобы они были плохие домохозяйки, но для них всё ясно: вот стоит машина, и всё. Ручейки конденсации на стёклах постоянно расширяются, вода или сопоставимый элемент с похожей адгезионной силой сбегает, булькает, как будто эта красивая повозка дорогой марки есть единственный сток, только вот куда он ведёт? Подставьте голову, и вам накапает в мозги, в ваш христианский суп, который для вкуса приправлен интимной ароматической пряностью Марии. Слышно, как что-то сочится, шепчется и пачкает коврики. Грязные оттиски пальцев отпечатались на стёклах. Ага, кажется, отчаявшаяся рука прижималась к стеклу изнутри. Кровавые отпечатки проступают всё отчётливее. Какие объяснения этому мы могли бы дать? Кровопусканий и допусков к кровопролитию для своих детей эта земля знает достаточно. Но почему вдруг именно эта машина должна переполниться кровью? Почему именно здесь? Тёмная жидкость плещет из широко распахнутых дверц. Поднимается выше и выше. И если сказания святых, да, если даже сейчас сам Зигмунд Фрейд вернулся бы к себе на Берг-гассе, 19, то можно было бы лично в качестве кораблика покачаться на волне, которую гонит, однако, совсем не он, а именно: на настоящих сорока сантиметрах воды — так высоко она стоит; позади неё вы узнаете панораму Венеции или какого-нибудь другого средиземноморского города из клеёной фанеры: лодочный магазин! Ну конечно, это же лодочный магазин! Супер! Людям море по колено, всё залито водой, это магазин спортивных, семейных и племенных лодок. Да-да, так вот что вышло из мирного венского дома, в котором теперь завиваются волны, потому что им непременно хочется стать волнами химической завивки! Загляните внутрь себя, вы увидите, как более интересные и, в первую очередь большие, корабли как раз уплывают по ту сторону вашего горизонта ещё до того, как вы вплотную подошли к тому, чтобы задуматься об их бесценном грузе (не какой-нибудь ржавый металлолом, как на пресловутой «Люконе»!), — поспешите же, иначе они уплывут, и придётся снова извлекать их на свет божий нитрорастворителем мыслей бывших жильцов этого дома, да-да, только чистить как следует! скоблить! Как стёкла вашей машины! Лишь бы хватило в доме места, чтобы наполнить его водой по самую крышу, ибо все его бывшие жильцы высланы, а большинство вообще ликвидировано. Зиги и его Анни, а также Люн, собаки, — их нет, однако старшие его сестры, господина доктора, раздобыли себе угрюмых чад, дядей и племянников, которые прикололи себе маленьких золотых орлов, чтобы сразу было видно, что они готовы промерить и самое великое, чтобы устроить в нём свой маленький магазинчик: орёл символизирует меру грядущего, ровно один метр девяносто три сантиметра — длина мерной ленты, не хватает семи сантиметров, с которыми они, однако, ещё явятся сюда, чёрные сапоги, чтобы на просторах будущего лодочного магазина отмерить их дальние пути. В случае если вы, дорогие читатели, не имеете собственной лодки, возьмите одну из тех, что праздно покачиваются здесь, на Берг-гассе, или — это ведь ничего не стоит — возьмите этот автомобиль, а потом вернёте мне его, но только чистым! Хайль! Святое нуждается в посредничестве через Иисуса, которому мы, просыпаясь, поём песню, поскольку он замещает собой всю Австрию, а Австрия вымещает это на других, которые не его зародыши, а кроме того, устойчивы против ампициллина, сефалотина, нитрофурантоина, стрептомицина и канамицина (Париж лежит на Сене, как собака, а мы, к сожалению, лежим не там; чтобы это прочитать, лягте, пожалуйста, на пол и загляните в щель паркета, примерно на такую глубину я углубилась): что-то вонючее змеится и извивается, автомобильный кузов постепенно превращается в развалины, запечённые под трупным сыром, растекается через двери и начинает расползаться снаружи по траве. Всё становится темнее. К счастью, сейчас не время для наших деяний. Это наша тайна, как мы ужали вечность, втиснув её ровно в десять лет, кроме того у нас ещё осталось несколько секунд на распродажу, и мы можем растянуть их до вечности, если вы пожелаете. Но то, что произошло, больше не предлагается на выбор. Сейчас появится вода. Её нельзя заставить отказаться от любимой привычки течь под горку. Она не может, как время, течь вспять. Хотя Берг-гассе слегка наклонный, почву положили на весы и уравновесили, чтобы можно было залить эту воду.

Отчего он по-прежнему кажется таким здоровым, Эдгар? Я не знаю. Давно уже не приходится перелистывать журналы в поисках его фотографии, где воспоминания о теле этого молодого лыжника пожили ещё немножко, но потом и их завалило. Многие другие пришли на его место. Они носят яркие национальные костюмы, эти прозелиты, эти обращенные в топ-моду сыны гор, бензозаправщики, жандармы, коротают время в своих джинсах и всех этих ярких спортивных скользких облипочках и навлекают на себя наши извинения, что мы не успели от них вовремя увернуться. Они всегда балансируют на краю пропасти, но никогда не падают, ибо ангелоподобные голоса прессы либо удерживают их на верхней планке, либо опускают её, прессуя нас; для нас они совсем чужие и в то же время так ужасно знакомые, и поэтому их ничем не удивишь в тёмной оболочке их жизни на воле, да, вы только посмотрите, это нам награда: что эти молодые люди похищены у своего времени, чтобы они своевременно могли угодить в наше, и скорость — это их эликсир. Только Богу по силам сделать так, что бытие этих ангелов в будущем будет не здесь, но Ему не по силам сделать, чтобы Он был не здесь, но чтобы это был Он или чтобы Его не было после того, как Он здесь был. Так. И именно поэтому Эдгар Гштранц здесь тоже присутствует. Поскольку он — наш бог. Пронзительная вспышка — что это нога так болит? И правая передняя дверца машины тут же вывихнула себе челюсть, так широко она зевнула? Что-то здесь спит. Красивый, как вещь, нечеловек Эдгар Гштранц, у которого сломана нога, покидает машинку, которая ему не принадлежит. На нём висят окровавленная детородная биомошонка и теннисная ракетка. В машине, которая совсем не дозрела до того, чтобы рожать, наука вволю отвела душу и, извращая свои естественные способности, эта альма матер, чья исконная суть состоит в том, чтобы ездить, всех мёртвых снова сделала целыми, вместо того чтобы вытащить их из-под колёс и тщательно схоронить. Задние огни истории в это мгновение потушены. В темницу их, а мёртвых назад, как, например (и для остальных тоже), Эдгара, который с шумом и пеной вытекает из автомобиля в жизнь, и в сопровождение к нему приходят тысячи тонн водяного потока. Поскольку песчаный пляж потока Леты специально разогрет (и сейчас он варит над ним, поскольку наш термостат сломался, я имею в виду наш Герострат набил в камеры сгорания миллионы людей, пока храм не взорвался, рассыпая искры!) для всех старательных слушателей, которые не ищут ничего, кроме забвения, и которым для этого в ухо вдувают тупой топот одного странника, как и они ведь когда-то странствовали. Матери в купальниках покрикивают на детей, которые всё ещё не умеют плавать и, повизгивая от радости, шлёпают по лужам крови. Они-то не могут погибнуть, привязные ремни на них закреплены в трёх точках зрения их матерей.

Если универсальный утилизатор останков захочет из мёртвых снова сделать живых, то есть утилизовать староматерчатое, то окажется: красивый, будто не матерью рождённый — но церкви-то нужны люди, откуда бы они ни поступили! — спортсмен пружинисто выходит из своего спортивного автомобиля. Неописуемый шум внезапно наполняет воздух, а мы ещё добавляем сверху специальную порцию из двух молодых лесничих парней, которые тоже кричат: они образуют группу, живую картинку, изображая процесс в его угасании, ибо они снова явились как буря, по крайней мере очень похоже. Вскоре после снегопада снежные кристаллы начали видоизменяться, они лишились своих зубов (у мёртвых они как раз остаются), при таких внезапно смягчившихся температурах это происходит в кратчайшее время. С такой же лёгкостью женские кровотечения многих лет заменяются потоком из воды и камней, который сейчас сходит вниз, чтобы поддержать дичь на пастбищах, если мы больше ничего не хотим ей дать; вода должна сделать запасы на зиму, в которой ведь тоже будут мёртвые: если снег пропитается влагой, снежные связи распадутся и сойдёт шалава-лавина. Широкий хрящевой и альбуминовый поток продвигается вперёд, вязкий, как магма, мочевой поток — воды Стикса из боленарубленного билирубина — выползает на поляну: ледяные околоплодные воды наших молодых мужчин, которые сделали себя сами и одновременно разложились от этого, чтобы на модном фото ни в коем случае не были видны остатки, тени их островерхих родовых шапок (из рога — небьющихся!) с яркой карамелькой внутри. Будет выужено то, что исчезло в этих многозваных водах, и смотри-ка, неужто это правда? Правда остаётся вечно скрытой, непреходящей в ущельях и трещинах. Белые тела будут на вираже выброшены из разбитой машины, мрачно искривлённые рты смачно откроются над выцветшей джинсовой голубизной воротника демиурга Денима. Эдгар — один из многих молодых мужчин, которые были искусно приготовлены в оболочке из теста их просторных спортивных курток: этим последним памятным сувениром о жизни они ни за что не зацепятся, поток указывает в противоположную сторону, правда вылетает с хлопком, как пробка, из жемчужной реки мёртвых, хорошо живётся телу в своей матери, где оно закреплено шурупами на кресте, но лучшая, прежде всего большая, квартира была бы ему предпочтительнее, хотя бы на одну комнату больше, подальше от правящего режима тёток, мамок и нянек, как народная молва метко называет президента, государственного канцлера и канцлера-казначея. Но Эдгар проиграл выборы. Под потоком ещё раз выпрямляется госпожа Гудрун Бихлер, бродит вокруг самой себя, дерево повапленное; болезнь, её собственное бытие, станет историей, ибо Гудрун давно мертва. Теперь она врывается в дом вместе с дверью, прискакав верхом на нескольких тысячах кубометров земли и камней, как Мюнхаузен на своём пушечном ядре, выставив вперёд ледяные острые соски, как резиновые присоски, и нацелив их на нескольких господ, которые только что взяли в холодном буфете свои горячие тарелки, главным образом яичные блюда для завтрака, гарнированные салатом, поперченные, Святой Грааль; рана в яичной мошонке никогда уже не зарастёт, ибо сейчас же будет отнята ещё пара яиц, если первые не угнездятся в нас и не смогут освоиться, как у себя дома. Или, готовые до времени, будут убиты. У одной женщины, тоже под наркозом, берут пожертвования её яичников, тогда как облатки св. причастия, довольные собой, белые, круглые, потягиваются на своём ложе из салата и красных складок юбки Марики Рокк. Но господа ведь делают вид, будто отнимут капельку жизни у жертвенника сливок для своего холодного кофе (хотя жизнь лишь очень тонкого слоя общества можно считать сливками!), и первые результаты искусственных людей, которые должны упразднить собой всех мёртвых, мы видим сейчас перед собой, в нашем случае это Эдгар Гштранц и два сына лесника; мы обнаружили их для того, чтобы сфотографировать: их детство наверху в горах — вот это было счастливое время! В каждом из них мы можем сразу же забыть несколько сотен тысяч мёртвых, такие они новые, такие нечаянные. Я насмотреться немогу. Ах, что там, мёртвых мы можем забыть и так! Мой Тироль, мне тебя не хватает, где бы я ни была. Даже с самого лучшего места на земле меня так и тянет к тебе. Бутылка шампанского летит и с грохотом разбивается о Буг корабля, или о Дон, или, если угодно, об Обь, Енисей или Елисейские потусторонние магнитные поля. О, дамская мода! Утопая в ней по шею: эти обойдённые ею, эти переносные холодильные боксы для кемпингов, среди которых старая корова Карин Френцель, в которой больше не созреет эта принадлежность, эта ненадлежность жен. пола, по крайней мере она уже не сможет скатить со стапелей свои яйца. Некоторые из нас задуманы скорее как сестры, как посвященные, доверенные лица. Наш свидетель, наш родитель стоит у могилы, нет, судя по топоту, это приближаются они, кони Апокалипсиса, впряжённые в свой оригинальный венский фиакр! Мы, дамы, все совершенно разные, когда мы одеваемся, и даже когда нас распарывают: у одних это есть, у других нет. Нож врезается — у нас чуть ли не избыточно высокое понятие о женщине! — в желток, кто из нас не выбрал бы плодовитость? Если бы она ещё не доставляла так много хлопот! И всё же, всё же, бабонька, присмотримся к ней, да она убита уже одним своим видом. Поэтому мужчины предпочитают встречать своих детей в буфете. Кто произвёл так много мёртвых, тому не так уж трудно будет произвести и жизнь, это тот же самый процесс, только ровно наоборот: время истекает само из себя, однообразное и не имеющее отношения к предмету. Делать детей, устранять детей — всё то же самое. Массы теснятся у белого, накрытого стола аутопсии, оживлённо ходят взад-вперёд, тщеславно жмурятся в следующее измерение, в измерение многих тысяч, которых оно уже захватило или выдало, история бежит вспять всё быстрее, ангел бредёт вперёд в намокшем в крови и простиранном перед камерой с порошком «Ариэль-ультра» одеянии, и мы, победители, отираем друг друга свежепростиранными, прополосканными взглядами, как в первый раз. Приняты ли мы чисто-кровным немецким человеком? Или, как второй вариант: были ли наши матери уже мертвы, когда родились мы, их дети? Да, и эту опцию вы можете у нас выбрать! И тут кто-то приходит в оторопь от сумм, что были вмазаны маслом в ледяные клешни омара и светящуюся чешую форели!