Чтение онлайн

Эмма смеялась, но обе не спускали глаз с молодого человека, который все еще их не замечал. Старая гувернантка хлопотала около экипажа. Это была почтенная пани Осуховская, сопутствовавшая графиням с самого их детства, а теперь сопровождавшая их на прогулках и при выездах.

Валек Лузинский подошел, почти к самой колоде, на которой сидели панны, и так задумался, что, услыхав только сдержанный смех Эммы, поднял в испуге голову и посмотрел удивленными глазами. Ему пришло на мысль, что следовало бы поклониться: он снял шляпу и, увидев сломанный экипаж, в котором узнал даже старую туровскую карету, немедленно решился предложить услуги. Ему предстояло развлечение в грусти, а может быть, в этом, по словам Изы, было свое предназначение. Лузинский мигом пришел в себя.

— Извините, — сказал он, — я подошел так нечаянно. Здесь что-то случилось, и, может быть, я могу быть полезным?

И он посмотрел на экипаж и на дам. Более смелая Иза, и в тот день бывшая в особенном настроении, сделала шага два навстречу к молодому человеку, всматриваясь в него пристально. Полушутливо-полусерьезно отвечала она, указывая на накренившуюся карету:

— Конечно, вы можете быть нам очень полезны, если похлопочете, чтоб не скоро починили экипаж.

— Как? — спросил удивленный Валек.

— Это наша тайна; мы предпочитали бы посидеть в лесу, если бы даже пришлось питаться грибами, нежели возвращаться домой скучать.

— А вы скучаете? — сказал Лузинский. — Как счастлив тот, кто может скучать!

— Что вы говорите? — прервала Иза, которой очень пришелся по вкусу разговор, начатый таким оригинальным образом. — Может ли это быть?

— Да, — сказал Валек, — скучают только счастливые люди, а несчастные мучаются.

— А разве скука не то же мучение?

— Скука — это пустота, жажда, голод души.

— Видно, что вы ее не испытали.

— У меня нет времени для этого.

— Позвольте спросить — кого имеем честь видеть?

— А! Вы имеете честь встретить человека без имени, без положения, без титула, без занятий и с множеством подобных без…

— Это доказывает только скромность, которая еще более делает вас занимательным, — отозвалась Иза, засмеявшись. — Но что же вы делаете в такую жаркую пору в лесу?

— Вы задаете мне чрезвычайно трудный вопрос, — отвечал Валек, более и более ободряясь тоном разговора. — Могу уверить вас самым торжественным образом, что сам не знал, зачем и куда иду.

Иза быстро посмотрела на Эмму, как бы желая сказать: видишь!

— На меня напала какая-то грусть, от которой хотелось мне избавиться, — продолжал Лузинский, — и я вышел в поле.

— И что же, вы рассеяли ее? — спросила графиня.

— Еще нет, но уже немного позабыл.

— Скажите же комплимент, потому что он теперь уместен.

— Не умею, — сказал Валек, улыбаясь насмешливо, — я вращаюсь в таком свете, где скорее говорят неприличности.

— А разве есть такой свет?

— Есть свет борьбы, в котором люди ходят, как ежи, вооруженные иглами.

— Так вы можете нас поранить? — сказала, засмеявшись, Иза.

— Нет, — отвечал Валек, — не могу, потому что между нами нет никаких отношений, и по всей вероятности я уже не встречу другой раз в жизни графинь Туровских.

— А, вы знаете, кто мы?

— Кто же вас не знает! Целый город знает семейство графинь Туровских, хотя бы по костелу.

— Вот, — прошептала Иза, — вся тайна погибла, все обаяние незнакомок исчезло. Вы имеете то преимущество над нами, что знаете, кто мы, между тем как нам неизвестно…

— Верьте, что не стоит и узнавать; я много потерял бы на этом. Я — просто нуль, и мое имя ничего не значит.

Иза начала всматриваться в него внимательнее; ей нравилась смелость ответов молодого человека, и она подошла ближе к нему.

— Так вы желаете остаться прекрасным незнакомцем из романа Вальтера Скотта? — сказала она. — Хорошо. Но принимая на себя эту роль, вы должны знать, что она налагает известные обязанности. Незнакомец после встречи в лесу является потом в новом и торжественном виде.

— Это было бы для меня невозможно, сказал, улыбаясь, Валек. Я не принадлежу к вальтер скоттовской школе, которая уже устарела, а к школе Дюма… и готов явиться вторично в худшем еще виде… как сирота без родителей, как пария, как чудак…

Валек вздохнул; на глазах навернулись слезы при воспоминании о своей горькой судьбе, кровь бросилась ему в лицо; он схватился за голову и быстро отвернулся.

Все это было так неожиданно, странно, что Иза не знала, что думать, ибо предполагала шутку, а слышала стон… Валек смотрел вдаль и ничего не видел.

— Что с вами? — спросила она.

— Извините, — отвечал Валек изменившимся голосом, — мне казалось, что я могу прикрыть сильное горе шуткой, но оно одержало верх.

Наступило тяжелое молчание; сцена, начавшаяся так весело, приняла почти трагический характер. Иза сильно заинтересовалась, почувствовала себя обязанной утешить этого странного безумца, и Эмма напрасно дергала ее за платье и повторяла:

— Уйдем! Может быть, он сумасшедший. Действительно, последняя выходка смахивала на сумасшествие.

Но Иза не могла так легко отречься от своего героя, предназначенного самой судьбой; она следила за всеми его движениями.

Отойдя несколько шагов, Лузинский снял шляпу, откинул волосы назад, подошел к колодцу и, зачерпнув руками воду из ведра, облил голову и присел на бревно в задумчивости.

— Нет, он не может быть сумасшедшим! — воскликнула Иза. — Но, очевидно, находится под влиянием какой-то грусти, какого-то происшествия, не знаю… Но он не сумасшедший.

Пани Осуховская, видевшая издали всю эту сцену и заинтересованная одинаково с графинями судьбою молодого человека, подошла к нему и спросила:

— Вы страдаете?

— Да, сильно.

Старушка, у которой одеколон служил универсальным лекарством, подала ему откупоренный флакон.

— Благодарю вас, но это мне не поможет, — отвечал Валек. Пани Осуховская, догадываясь, по старинным понятиям, что молодой человек съел что-нибудь несваримое, спросила тихим голосом:

— Вы, может быть, что-нибудь съели?

— Съел страшное горе, которого не могу переварить, — отвечал Валек с досадой. — Извините.

Пани Осуховская отошла от него и села, а Лузинский, отправившись к колодцу, еще раз облил голову и, как бы успокоившись, возвратился к графиням.