Чтение онлайн

Зину оставили с детьми, а Наталья и Маруся, взяв ведра и тряпки, выдраили большую часть дома. Дед же с усатым солдатом разгрузили вещи с телеги и занесли их в комнату. Затем немец достал из чемодана шелковое постельное белье, и женщины одну кровать застелили им. Другие кровати заправили своим бельем. После этого солдат принес продукты и приказал сварить обед.

Во второй половине дня, разбрызгивая грязь, к дому подъехал легковой автомобиль. Водитель открыл дверь автомобиля и из него вышел невысокого роста толстый немецкий офицер. Он надел на голову фуражку с высокой тульей, поправил, блеснувший в глазу монокль. Рыжий солдат, выбежав из дома, вытянулся перед ним и, приложив руку, что-то доложил. Офицер, протянув ему большой портфель, который достал из машины, внимательно посмотрел кругом. Отдав приказ водителю, вошел в дом. Рыжий, последовал за ним следом.

– Немец какой-то важный, да толстый приехал! – шепотом доложил дед, осторожно выглядывая из-за занавески в окно, – Наш-то, наш-то, денщик, наверное. Так в струнку перед ним и тянется!

Через несколько минут возле дома возник немецкий солдат в каске и с винтовкой. Как догадался Прокофий – «часовой».

В этот день помыться не пришлось, боялись выйти из дома. Весь день дед Проша ждал, что вот-вот придет тот солдат, что выкапывал картошку, или рыжий денщик и заставят показать, где он спрятал мясо. Но до утра к ним никто не зашел.

Утром, когда толстый офицер, сев в машину, куда-то уехал, на их половину зашел рыжий денщик. Он опять приказал женщинам вымыть весь дом, где жили немцы. Зина осталась с детьми, а дед, взяв Леньку, все же решил истопить баню. Выйдя на задний двор, они остановились, увидев часового. Но он прошел мимо, равнодушно взглянув на них.

Через три часа, вернувшись домой, дед увидел, что жена чем-то встревожена.

– В байну можно будет скоро идти, – сказал он, и добавил, – Что случилось?

– Да, Люська, кажись, заболела!

Дед подошел к Зине, которая на руках качала запелёнатую Люсю:

– Что с ней?

Зина, молча, положила ребенка на лавку и распеленала.

– Вот, смотри! – сказала она и показала на шею дочери. На левой стороне шеи под кожей величиной с орех была опухоль.

– Еще вчера в два раза меньше была! Я думала, пройдет! – сказала женщина и заплакала, – Неужели и эта умрет! За, что мне такое наказание?!

– Ладно! – махнул дед рукой, – Хватит кудахтать!

Еще раз посмотрел на шишку, спросил:

– От чего это?

– Да кто его знает! – ответила Зина, – Может, что промокли тогда до нитки, когда в Тихвин с Марусей уходили. Но ведь не заболела же Люся тогда, только посопела немного и все!

Воцарилось молчание.

– Хорошо бы хфельшеру показать! – задумчиво сказал дед.

– Да, где ты фельдшера сейчас найдешь! – ответила бабушка Наташа, – Может погреть ее? Сама рассосется!

– Ладно! – задумчиво сказал дед, – Давайте-ка, пока все вокруг спокойно, в байну собирайтесь. А там видно будет.

Прошло две недели. Немцы жили в большей половине дома, не заходя на ту, где располагались хозяева. Вели они себя тихо, правда вечером у толстого офицера собирались другие офицеры, и тогда была слышна музыка и шум. Хозяева, если требовалось выйти из дома, ходили через задний двор, стараясь как можно меньше попадаться на глаза немцам. Особенно шумно было вчера 8 ноября. Денщик, зайдя к ним утром, как обычно заставлять женщин мыть полы и убираться не стал, а сообщил, что господин офицер сейчас отдыхает, так как всю ночь праздновал взятие Тихвина победоносными войсками вермахта. Он принес продукты и приказал готовить обед, хотя в их огороде, там, где они когда-то прятали картошку, немцы поставили полевую кухню. Картошка, которую дед с Лёнькой тогда принесли, давно закончилась, а мясо, спрятанное в подполе, доставать боялись и берегли его до крайнего случая. Питались тем, что оставалось после немцев, да еще Лёнька, почти каждый день приносил полную миску каши от полевой кухни. Однажды, это было сразу после того, как немцы поставили полевую кухню, Лёня стоял в огороде и смотрел, как повар-немец в белом фартуке накладывал большим черпаком кашу солдатам в железные термоса. Те, выстроившись в очередь, смеялись и шутили друг над другом, а получив продукты, закрывали термоса и уходили в свои подразделения. Посмотрев какое-то время на все это, мальчик забежал домой, взял алюминиевую миску и встал за солдатами к кухне. Когда подошла его очередь, он протянул миску повару. Тот вначале хотел его прогнать, затем немного подумал и сказал:

– Gut gemacht! Schlauer junge! (Молодец! Сообразительный мальчик!) – и насыпал полную миску каши. Лёня, радостный прибежал домой и все отдал матери.

– Кормилец ты наш! – похвалила она его.

Кашу разделили между всеми детьми, чему они были очень рады.

После этого, Лёня каждый день, как по расписанию становился в очередь с немецкими солдатами, и подойдя к кухне, получал свою порцию каши.

Малышке Люсе с каждым днем становилось все хуже и хуже. Шишка на шее стала еще больше и, видимо, давила на гортань, так, что она дышала с трудом и часто плакала. Но плач, вырывавшийся из ее горла, был такой слабый, что походил на мяуканье котенка. Вчера Люся отказалась от груди. Пятимесячный ребенок угасал на глазах.

Солдат-денщик, сев на табурет посреди небольшой комнаты, закурил трубку. Отсыпал деду Проше табаку на самокрутку и, помогая себе жестами, рассказывал деду, что скоро они возьмут Ленинград и Москву, и он поедет домой к жене и детям. Достал бережно из кармана фотографию и показал ее деду.

– Es ist meine Familie! (Это моя семья!) – с нежностью сказал он.

На фотографии был запечатлен улыбающийся рыжий немец с женщиной, державшей на руках маленького ребенка, а вокруг них стояло еще три девочки и мальчик-подросток. «Ты-ж, смотри!» – подумал дед, – «Немец, а поди-ж ты, пятеро детей!» В слух же, показав большой палец, сказал:

– Во! Гут! Хорошая у тебя фамилия!

Немец заулыбался.

Из-за печки донесся слабый плач ребенка. Денщик, достав изо рта трубку, спросил

– Warum er weint? (Почему он плачет?)

– Не ферштею, гер солдат! – ответил дед.

– Плачьет? Warum? (Плачет? Почему?) – повторил солдат.

– Болеет!

– Als krank? (Чем болеет?)

Прокофий пожал плечами.

Немец встал и зашел за печку. Там на лавке сидела Зина и качала плачущую Люсю. Рядом, прижавшись к матери, сидел Лёня.

– Gib mir! (Дай мне!) – сказал немец и, забрав у Зины Люсю, вышел в комнату.

У женщины оборвалось сердце. Она встала и шатаясь пошла за солдатом. Плача, шептала:

– Господин солдат отдайте ребенка! Господин солдат отдайте ребенка!

Немец, выйдя в комнату, положил ребенка на кровать и развернул пеленки. Осмотрев малышку, увидел шишку на шее и, повернувшись к деду, сказал:

Sie braucht eine Operation! Sie stirbt! (Ей нужна операция! Она умирает!)

Из сказанного немцем, Прокофий понял только слово «операция». Он развел руками:

– Где-ж, я тебе, гер солдат, ребенку операцию-то сделаю? У нас и в былые-то времена не больно-то разбежишься!

Немец посмотрел на плачущую Зину, на Лёню, державшегося за подол матери. Повернулся и, не говоря ни слова, вышел в коридор.

– Проша, что он хотел? – спросила бабушка.

– Да хрен его знает! Их разве, что поймешь! – сказал дед, – Заразы они, в это самое, всякой боятся. Я, думаю, из-за этого могут, Люську сгубить!