Дети Зоны: альтернативная история
Шрифт:
— Да, дядька Панас, посиди-ка ты дома! — похлопал Жабу по плечу Хромой. — Нам с тобой ещё ребятам пару-тройку слов надо будет сказать. Пусть вон, молодые и здоровые едут.
Подумав, отправили с машиной Техника, Сухого и Гурмана. Молодой сталкер тут же отвоевал себе место на заднем широком сидении, куда поместили Ксану. Он бережно уложил её головой к себе на колени и всю дорогу придерживал «сестрёнку», следя, чтобы ей было удобно, и беспрестанно поглаживая её по голове.
Палач и Кузнец остались в деревне на случай каких-то непредвиденных ситуаций. На этом настоял Хромой.
— Болталка у тебя хорошо подвешена. — сказал он Палачу, будучи уже в курсе его нового прозвища, — Поможешь разъяснить бродягам, почему всё было так… гм… экстремально. А то, гляжу, они опять от вас троих шарахаться начали…
— Так надо было. — ровным, как у Терминатора голосом произнёс Палач, провожая взглядом отъезжающий УАЗ.
Хромой кивнул:
— Ну вот и объяснишь. Заодно и нам с Жабой поможешь кое-что им втолковать.
Недели через две сталкерское сообщество облетела весть: Ксана возвращается в Деревню Новичков.
Правда, весть была, так сказать, неофициальная и никем не афишируемая. Жаба, Хромой и все, кто был причастен к опеке девушки, молчали, но, тем не менее — откуда-то всё просочилось.
В день, когда торговец в очередной раз укатил на своей раздолбанной «копейке» к Южному блок-посту, в Деревне как-то просекли: Жаба едет забирать дочку из больницы. По такому случаю бродяги и кое-кто из пришлых решили устроить торжественную встречу. Но всю малину им обломал Хромой.
— Никаких банкетов и красных дорожек! — почти рявкнул он. — Вы что, совсем охренели и ничего не соображаете?!
— Хромой, но ведь мы же её любим…
— Подождите вы пока со своими любовями!.. — староста сбавил громкость и нахмурился. — Мужики, правда — не надо! Жаба мне говорил, что она сейчас сама не своя, хоть и поправилась вроде. Но чуть кого из незнакомых мужиков увидит — плачет… Так что если ещё и вы тут влезете со своим каннским фестивалем — сами понимаете, чем всё может кончиться. Не надо ничего, устраивать, мужики. Сделайте вид, что ничего особенного не происходит. А букеты-конфеты потом Жабе передадите для неё.
В тот день, когда Ксану увезли в военный госпиталь на Периметр, Хромой и Жаба при поддержке Палача с Кузнецом имели крупный разговор с теми, кто в тот момент находился в Деревне. Строго-настрого было приказано не болтать о происшествии налево-направо, а когда девушка поправится и вернётся — ничем не напоминать о случившемся.
— Народ вы, конечно, прямой и бесцеремонный, — сказал сталкерам Хромой, — И ляпнуть можете всякое. Но пожалейте девочку, ей и так досталось! Ещё чтоб и тут каждый за спиной шептался и пальцем показывал, как какая-нибудь базарная клуша из-за Периметра! Мужики вы или где?
Вот так и получилось, что когда Жаба вернулся, Деревня казалась спокойной и невозмутимой. Но отовсюду за его домом скрытно наблюдали десятки пар глаз.
Жаба подрулил к самому крыльцу, остановился и, обойдя машину, открыл дверь пассажирского места. Протянул руки. Что-то ласково сказал.
Некоторое время ничего не происходило, а потом бродяги увидели, как из «копейки» неуверенно выбралась маленькая худенькая фигурка с куклой в руках и тут же боязливо прижалась к торговцу. Тот, даже не закрыв машину, обнял дочку за плечи и повёл в дом. Та шла, почти спрятавшись в отцову куртку и бросая по сторонам настороженно-испуганные взгляды.
У многих наблюдателей от этого зрелища защемило в груди. А некоторые впервые в жизни задумались над тем, каким жестоким может быть человек. Люди помнили Ксану смешливой и ласковой, немного застенчивой девочкой, готовой в любой момент мчаться к кому-нибудь на выручку хоть на другой край Зоны… А теперь перед ними было боязливое затравленное существо. Словно сделанная руками нездешнего мастера красивая и изящная музейная куколка — теперь жестоко изломанная, разбитая, с остановившимся тонким механизмом в хрупкой груди… Втоптанная в грязь…
К вечеру горница в доме торговца была просто забита букетами полевых цветов, а ящики кухонного стола — незатейливыми сталкерскими лакомствами в виде шоколадок и пакетиков чипсов и орехово-фруктовых смесей. Жаба с благодарностью принимал подношения для дочери, но к ней не пускал никого. Даже тех, кого она хорошо знала. Впрочем, все всё понимали и не обижались.
Прошло несколько дней, но девушка всё так же отсиживалась дома и даже в окно не смотрела. Впрочем, кто-то из особо зорких всё-таки замечал, что краешек занавески на окне её комнатки иногда чуть приоткрывался, но травница не показывалась и, чуть что — занавеска вновь испуганно задёргивалась.
Жаба беспомощно разводил руками. Он ничего не мог поделать с этим затворничеством дочери и не понимал, как преодолеть эту новую напасть.
А однажды утром он проснулся и обнаружил, что Ксана… исчезла из дома!
Встревоженный торговец помчался к Хромому, и они подняли на ноги всех ночевавших в Деревне.
Выяснилось, что никто ничего не видел! Обыскали Деревню и ближайшие окрестности — девушка словно сквозь землю провалилась! Причём совершенно незаметно не только для тех, кто в эту ночь бодрствовал у костров, но и для самого Жабы, спавшего в соседней комнате!
Правда, одна зацепка всё-таки появилась — когда обошли дом в поисках возможных мест, удобных для побега.
И нашли!
Одно из окон — в задней, не просматривавшейся с улицы стене, было не заперто, а лишь плотно притворено. От него через огород (остался от Ксанкиной воспитательницы — бабы Наты) тянулась прочь от дома узкая полоска чуть примятой травы.
След вёл в Зону и терялся среди окружающих Деревню холмов…
«Маугли»
…Холодно… Мамо, как же холодно…
Ксана ёжится, кутается в одеяло, но ни одно, даже самое толстое и тёплое в мире одеяло не способно согреть, защитить от холода, пронизывающего тебя изнутри…
В доме тепло, даже жарко, но как справиться с поселившемся в груди и не собирающимся никуда исчезать тягостным ощущением бесконечной и безжизненной пустыни, со всех сторон продуваемой ледяными ветрами? Они дуют ровно и неотступно, эти ветры, но чуть зазеваешься — и они обрушиваются на тебя разом, и воют, и хлещут, и бьют — наотмашь, до крови…