Чтение онлайн

— Просто помни об этом, — шепчет Николь. — Я не позволю, чтобы ты ей тоже сломал на хуй жизнь.

Марк смотрит на Джемму, на ее длинные влажные волосы, которые, высыхая, становятся светлыми, потрясающе белыми, без оттенков, они густые, распущенные и вьются — эти волосы она унаследовала от матери, хотя цвет волос ее мамы теперь не совсем натуральный, и он вспоминает волосы Лили, которые, когда он видел ее в последний раз, были короткими, ярко-рыжими, росли пучками, и это был только младенческий пушок. Ее волосы никак не хотели отрастать, но ей тогда было всего-то три года с хвостиком.

А Джемма хотела выглядеть как Барби, и Николь всегда ей подыгрывала, терпеливо зачесывала волосы и наряжала ее, и он думает о том, как повезло Джемме, потому что у нее такие светлые и вьющиеся волосы, и с этими волосами она вполне похожа на Барби, а ведь ей так хочется походить на эту куклу. И он переживает, думая о том, что бы почувствовала Лили, если бы захотела, став немного старше, достигнув возраста Джеммы, походить на Барби. Когда они жили вместе, он не помнит такого, чтобы у нее были Барби. У нее были игрушки, но он не помнит ни одной Барби, ни Шелли, ни Кена. Не помнит, чтобы у нее был ящик, набитый сверкающей одеждой, и крошечными туфельками на каблуках, и маленькими заколками для волос, и ожерельями, и расческами, и зеркальцами, и сумочками, чтобы у нее вообще был такой же огромный набор безделушек, которые были у Джеммы. Или красавчик-конь Барби, Синий Бриллиант. Или бело-розовый пластмассовый замок Шелли, который все время ломается, и с тех пор, как он вытащил детали из-под кровати Джеммы, все время приходится его чинить. Он собирал эти детали по всему дому. Марк думает, что Джемма никогда не была такой пухлой, какой была Лили. Даже в младенчестве она была костлявой и угловатой — в точности его строение. А еще у нее папин нос — как и у Лили — и его глаза. Хотя она, конечно, унаследовала волосы Николь, и кожу Николь, и у нее нет экзем, и она хорошо переносит солнце. Он часто задумывался о том, что она гораздо больше похожа на свою мать, нежели на него самого. У них один и тот же темперамент. Они обе уверенные в себе и решительные, никак не подвержены тем переменам настроения, которым подвержен он, и у них не бывает таких же, как у него, вспышек ярости. Однако у Джеммы все еще периодически случаются приступы гнева, особенно когда она теряет какую-нибудь из своих Барби, но он считает, что скоро она окончательно перерастет эту стадию.

Глядя на нее, глядя, как она в подробностях рассказывает Николь о своих занятиях плаванием, и ее острое личико часто-часто поворачивается, она хочет знать, слушает ли он ее, или, что более похоже на правду, слышат ли ее подружки — ей нравилось выступать перед аудиторией, потому что она такая уверенная в себе и решительная, потому что она счастлива тем, как она выглядит, хотя пока что не прочувствовала своей красоты до конца, но все впереди, думает он, если она и дальше будет похожа на свою мать — он смотрит на этого абсолютно счастливого, уверенного маленького ребенка, и не верит, что каким-то образом способен напортачить так, чтобы сломать ей жизнь. Если только несерьезно. Ненадолго. Кроме того, ему не следует винить себя в том, что произошло с Лили. Что бы ни говорила ему Николь. А еще он знает, что как бы он себя ни повел, у Джеммы самая рассудительная в мире мама. Николь никогда не будет вести себя, как Ким, даже если попытается. Она никогда не будет биться в истерике на глазах у Джеммы, или делать из нее посмешище, или трясти ее, пока та не заплачет. Пока Николь рядом, с Джеммой все будет в порядке. Он женился на Николь не только из-за ее яркой внешности — из-за этих волос, и фигуры, и этого круглый год загорелого тела (и неважно, каким способом она добилась этого загара), и не из-за того, что у нее были деньги и постоянная работа в стремительно развивающемся маркетинговом агентстве, не из-за того, что у ее карьеры было будущее, это ведь не то, что делать мебель. Он женился на ней, потому что она была сильная, разумная, рассудительная. Это самый очевидный факт — она была не похожа на Ким. Вот что его зацепило. И как сказали все, включая его маму — особенно его мама снова и снова вела себя так, словно не могла в это поверить, — ему с ней повезло. Если принимать во внимание то, в каких он оказался обстоятельствах.

Хотя кухня выходит на задний садик — освещенный прожектором, как для красоты, так и из соображений безопасности, у Марка паранойя на тему безопасности — и на медленно гниющий игрушечный домик Джеммы, и, несмотря на то, что на кухне достаточно места, чтобы все они могли удобно разместиться за столом, они с Николь обычно пьют чай в гостиной, на диване, перед телеком. Если они ужинают после того, как Джемма отправилась в постель, то ужинают в гостиной. Марк всегда настаивает на том, чтобы Джемма ела на кухне, там нет ковра, так что не нужно беспокоиться, если она что-нибудь прольет. Но сегодня вечером, в пятницу, Джемма уже отправилась спать, а Марк с Николь поглощают куриную гузку из Sainsbury, смотрят «Катастрофы», и это как пир, как праздник, и Марк думает, что после всех смятений и тревог, последовавших за звонком Ким, им нужен праздник, и факт в том, что они, кажется, сумели пройти через испытание и стали потихоньку забывать эту тему. Пока разогревался ужин, они еще раз обсудили свои планы на отпуск и сделали выбор в пользу Майорки, поскольку она не так далеко, как Греция, и там не так жарко, и это обойдется дешевле.

Николь сидит, поджав под себя ноги, и ее юбка задралась, обнажив голые бедра, и свободной рукой она держит тарелку. Марк уверен, что она абсолютно поглощена тем, что показывают по телевизору, автоматически ковыряет вилкой, а он твердо опустил ноги на пол, и его ужин на подносе у него на коленях, и на краю подноса стоит банка с пивом из Sainsbury, — и потому он не прольет ни капли.

Он не так поглощен «Катастрофами», как Николь, это не его любимая программа, но он все равно пытается уследить за нитью повествования, хотя ему хотелось бы внезапно убрать с колен еду и просунуть руку Николь между ног, убедиться, что на ней нет никаких трусиков и что она уже мокрая и возбужденная, ведь так иногда бывало, давно, очень давно.

И вот он уплывает в мечты, и несколько секунд уходит на осознание того, что звонит телефон. Он не знает, звонит ли это его мобильный — или же трубка, но по какой-то причине он уверен, что это Ким. Он смотрит на Николь, но ее не оторвать от телевизора, и ему кажется, что она даже не услышала звонка, он понимает, что она не собирается подходить к телефону. Какое-то время он и сам не может встать, понимает, что приморожен к дивану, и сердце готово вырваться из тощей груди. Когда, в конце концов, он встает с места, как только он осторожно ставит поднос на пол, подальше от всего, он начинает паниковать, потому что не успеет вовремя взять трубку, и он все еще не может понять, какой же звонит телефон, он даже не понимает, где эта чертова трубка. Он помнит, что его мобильный лежит на подоконнике в кухне, на том самом месте, где он всегда его оставляет, и он бежит туда и тотчас же обнаруживает, что это звонит не мобильный, это звонит домашний телефон.

— Николь! — кричит он. — Где телефон? Где этот ебаный телефон?!

Он врывается в гостиную и видит, что Николь встает, видимо, понимая, что творится у него голове, почему он так сильно паникует, и заглядывает за диванные подушки — за все эти цветистые, узорчатые подушки, которая сделала для них ее мама. На каждое Рождество они получали от нее по новой подушке.

— Он тут, — говорит она, за антенну достав трубку из-под диванной подушки, под которой она и лежала, из-под той самой своей любимой подушки, сшитой из атласной алой ткани, с черной бахромой, свисающей по краям. — Он здесь, Марк. Ради бога, успокойся.

Он выхватывает у нее телефон, жмет на зеленую кнопку и, затаив дыхание и трепеща, произносит:

— Алло?

— Марк? — раздается голос. И он немедленно узнает этот голос. Голос, который принес ему столько переживаний. — Это ты, Марк?

— Нет, Ким, — говорит он, задерживая дыхание, — это ебаный Санта Клаус. Как ты думаешь, еб твою мать, кто это?

За такое короткое время произошло столько всего, и следующее, что понимает Марк, это то, что он едет в Ньюбери на встречу с Лили. Это первый уикенд мая, уикенд банковских праздников. Суббота. И погода отвратительная. И пробки. Хотя пробки ему не нравятся гораздо больше, чем погода. Плохие водители приводят его в бешенство.

Сводят с ума. Что действительно бесит, так это люди, беспричинно занимающие самую быструю полосу, гонящиеся ни за чем, абсолютно не понимающие, что позади есть кто-то, кто действительно очень спешит. Бывали случаи, когда он подъезжал к этим черепным коробкам слишком близко, мигал огнями, показывал, гудел, тряс из окна кулаком, стоял на ушах, лишь бы они сдвинулись, но он точно помнит, что вытворял такое только тогда, когда у них была физическая возможность убраться с его пути. Не тогда, когда они сами были стиснуты в пробке. Что его еще выводит из себя, так это люди, которые дышат прямо в жопу, мигают и сигналят, когда совершенно очевидно, что он не может уступить им дорогу. Когда он торопится точно так же, как и они, или, может, даже больше. Некоторые пытаются обогнать его. И если такое случается, к примеру, по вечерам, то, как правило, он врубает противотуманный свет и начинает жать на тормоз, чтобы они отвязались. В светлое время суток он просто жмет на тормоза, и плевать, если они врежутся в его зад, он-то хорошо знает, что в любом случае это будет считаться их виной. Что им придется покупать ему новую машину. И он надеется, что в этом столкновении они сами очень сильно пострадают.

Они пока что даже не доехали до кругового перекрестка Тетфорд, а машины уже стали ползти по кольцевой дороге со скоростью в сорок, максимум в сорок пять, — сюрприз, сюрприз, думает он, — парень из ниоткуда, в джипе Cherokee, пытается втиснуться перед ним, включив все фары, наружный поворотник исступленно мигает, и он ждет, что Марк просто свернет во внутреннюю линию. Ждет, что все просто подвинутся. Вот только внутренняя полоса — это тоже сплошь машины, медленно движущаяся череда машин, в которой невозможно никуда сдвинуться, ни ему, ни кому другому, не говоря уж о том, чтобы кого-то обогнать. Так что он действительно и не думает уступать джипу дорогу, несмотря на тот факт, что у водителя — он четко видит его в зеркало заднего вида — бритая голова и толстая шея. Что делает Марк, так это резко жмет на тормоз, а затем на газ. Снова и снова, но каждый раз с разным промежутком времени между этими двумя маневрами, с разной силой ускоряясь и замедляясь, чтобы полностью вывести его из себя. Пару раз, когда Марк особенно сильно жмет на педаль тормоза, джип пытается проскочить во внутреннюю полосу, поскольку — и Марк счастлив это заметить — у водителя не получается поспевать за ритмом Марка. В его «Астре» может быть только 1.6-литровый мотор, и она уже пробежала 900000 миль, но он сам вполне может справиться с каким-нибудь гаечным ключом и храповиком и поддерживать машину отлаженной. А еще отлично вымытой — по крайней мере, его машина всегда как минимум в порядке. Он уверен, что это чушь, но всегда чувствовал, что внешний вид вещи влияет на ее состояние. Что это может сделать разницу в десятых секунды от 0 до 60, например.

— Перестань, Марк, — кричит Николь. — Ты нас угробишь!

— Он первым начал, — говорит Марк. — Это его вина, мать его. Он приперся из ниоткуда, чтобы встроиться, нарисовался прямо за моей задницей.

— Почему мужчины всегда ведут себя вот так? — говорит она. — Вы все — животные.

Вмешательство Николь будоражит его еще сильнее — она желает, чтобы он уступил, хотя совершенно видно, что тот парень неправ. Он ненавидит это в женщинах, то, что они всё готовы простить ради спокойствия — все, кроме Ким, конечно же, думает он. Она никогда ничего не прощала, ничего не упускала, если ей приходилось это не по вкусу.