Чтение онлайн

Я ходил за отцом и матерью, смотрел, как они зазывают к себе гостей.

В толпе мужиков стоит давний приятель отца, Алеша Бабкин из деревни Шуринги. Отец подходит к нему, здоровается за руку и говорит:

– Алексей Григорьевич, милости прошу откушать хлеба и соли!

– Спасибо, Леонтий Егорович, сыт вот так?
– Алеша Бабкин показывает рукой, что он сыт по горло.
– Баба утром овсяных блинов напекла.

«Ну и врет же, плешивый!
– думаю я.
– Ничего он утром не ел, как и другие, чтобы побольше съесть в гостях». И меня злит, что отец кланяется ему:

– Будь другом, Алексей, не обижай отказом, ведь сам вчера ловил хариусов?

– Ну, коли так, то надо попробовать, хоть через. силу, - милостиво соглашается наконец Алеша Бабкин.

Мать пошла звать на обед свою старую подружку, Лукерью из деревни Глухой.

Лукерья пришла на праздник именно к нам, больше никто ее не позовет на обед, но она тоже церемонится - стоит поодаль с бабами и ждет особого приглашения.

– Здравствуй, Лукерья Тимофеевна! Милости прошу у меня пообедать?

– Ой, что ты, Васильевна! Какой там обед! Я только на минуту прибежала - ведь малое дитё осталось в зыбке.

– Что ты, Лукерья, бог с тобой! Как это с праздника уходить, не поевши, не попивши! Сделай милость - пойдем, не обижай меня.
– И мать отвешивает своей подружке низкий поклон.

«И чего она ей кланяется?
– злюсь я.
– И без того ведь пойдет».

– Ладно уж. Только для тебя, Васильевна. Попробую твоего рыбника и побегу к дитяти, - говорит Лукерья.

Знаю я, как она побежит: просидит до вечера, пока все не будет съедено.

Наконец церемония возле часовни закончена, и начинается церемония за столом. Отец обходит с подносом усевшихся за стол гостей и угощает их водкой. На подносе - стаканы для мужчин и рюмки для женщин. Первый стакан - самому почетному гостю, Алеше Бабкину.

Любит Алеша выпить, однако отмахивается:

– Что ты, что ты, Леонтий Егорович! Да в таком стакане можно утонуть!

Приличие требует, чтобы хозяин просил и кланялся, а гость отказывался. Отец снова просит, и мать просит. Оба низко кланяются. Алеша, вздыхая, берет стакан, ставит его перед собой и ждет, пока отец и мать обнесут всех гостей. Долго ему приходится ждать: гостей много, и хозяевам каждого надо уговорить взять с подноса стакан или рюмку. Не терпится Алеше выпить, но он только облизывается.

Когда с подноса взята последняя рюмка, за столом все сразу оживают; перебивая друг друга, говорят:

– С праздничком, дорогие хозяева, Леонтий Егорович и Вера Васильевна! Дай бог вам жить хорошо, праздновать еще лучше и хороших гостей иметь полный стол!

Отец с матерью кланяются:

– Спасибо! Кушайте на здоровье!

Но церемония еще продолжается. Отпив по маленькому глотку, гости отодвигают от себя водку.

– Что-то не пьется сегодня, - говорит Алеша, чуть пригубив свой стакан.

– Как это можно - не пьется! Покорно прошу!
– И отец с матерью опять отвешивают низкие поклоны, пока Алеша, благословясь, не возьмется за стакан.

Его примеру следуют все и на этот раз уже пьют до дна, а потом громко крякают.

Выпив, принимаются за рыбник. Рыбников много; начинают с трескового. Водка подается перед каждым рыбником, и церемоний при этом бывает все меньше и меньше. После второго стакана Алеша Бабкин запевает:

Как в двенадцатом году

Да объявил француз войну…

Все подхватывают песню. Поют разноголосо, стараясь перекричать друг друга, пока кто-нибудь не закашляется. Когда песня затихает, Алеша говорит:

– Не поется что-то…

– Песня, как колесо, требует смазки, - замечает дядя Михаила.

Старый солдат тоже любит выпить, но он ведет себя тихо, его за столом не заметно.

Отец спешит наполнить стаканы и рюмки: если гости за обедом не поют, обычай ставит это хозяевам в укор - значит, обед был плохой.

Выпив, снова все поют. Но теперь мужики поют уже одну песню - солдатскую, а бабы другую - божественную.

Алеша Бабкин, певший сначала громче всех, теперь поет тише. Чувствуя, что голос его слабеет, он старается помочь ему руками, размахивает ими все сильнее и сильнее, а потом начинает сникать, склоняет голову на стол. Вскоре он сползает со скамьи под стол и мирно укладывается там на полу.

Если Алеша Бабкин растянулся под столом, значит, праздник удался на славу, хозяева могут быть спокойны: никто их не укорит за обед.

Один рыбник съедается за другим, а я кручусь возле стола и жду, останется ли мне что-нибудь доесть. А может быть, кто-нибудь не допьет водку, оставит на донышке. И вдруг я замечаю поставленную кем-то на открытое окно почти полную рюмку. Она светится на солнце, манит меня к себе. Я выбегаю на улицу, подхожу к окну и, пользуясь тем, что отец занят гостями, хватаю рюмку и торопливо опрокидываю ее в рот. До чего же противна, горька эта нагретая на солнце водка! С трудом проглатываю ее и начинаю кашлять.

– Что, Васька, выпил?
– спрашивает подбежавший ко мне Степка.

– Полную рюмку, - невесело хвастаюсь я.

– А я две хватил, - говорит Степка и предлагает мне: - Пойдем на деревню шататься.

Степка сильно покачивается, не столько от выпитого вина, сколько от желания показать всем, что он здорово хватил. Хочется пойти с ним пошататься, как шатаются, выпив, взрослые мужики, но мне уже не до того, - мутит. Выпиваю холодной воды - легче не становится. Тогда я залезаю на чердак, ложусь там в углу и скоро засыпаю.

Просыпаюсь уже вечером. В деревне тихо - праздник кончился. Спускаюсь с чердака, захожу в избу.

– Где ты, дурачок, голодный пропадаешь весь день?
– спрашивает мать.
– Искали тебя, искали… На, поешь хоть корочки.

Обидно было проспать рыбники, и обида эта долго не проходила. Сколько раз потом, когда я просил кушать, мать говорила:

– Что ты, Васька, где взять - недавно праздник был.

Долго после праздника приходилось нам подтягивать животы.

Отец ходил мрачный: сначала оттого, что нечем было опохмелиться, а потом от долгов, в которые ему пришлось залезть, чтобы не ударить перед гостями лицом в грязь.