Чтение онлайн

Сколько я ни пыталась доказывать, что индивидуальный подход и воспитание чувства коллективизма – не противоречат друг другу, понимания, увы, не было. И тогда мне начинало казаться, что эта демагогия существует для отвода глаз, никого, на самом деле, не интересует индивидуальность ребенка, просто так легче атомизировать общество, погрузить его в хаос. А его, хаоса, повсеместно становилось в нашей жизни всё больше. Но об этом нельзя было говорить, наверное, ждали, когда будет достигнута критическая масса. Всегда ведь легче проводить преобразования в обществе, когда оно к ним внутренне уже подготовлено.

– Вы, сторонники коллективизма, – не раз говорили мне продвинутые сычи из педагогических контор, – воспитываете серость, а нам нужны яркие индивидуальности. Вы понимаете, куда всё идёт?

Пробить эту бюрократическую стену никак не удавалось. Теперь-то я понимаю, что внутри они, наверное, сотрясались от иронического хохота, выслушивая мои доводы и аргументы. Им уже было известно – куда мы идём.

Знаю, были и другие детские дома, у которых не было таких богатых шефов.

Наши сказочные богатства – в основном, заслуга лично Людмилы Семёновны. Она умела мастерски их выколачивать. Богатенькие и щедрые шефы валились на нас как из рога изобилия, хотя ничем таким особенным наш детдом не отличался от десятков других московских детских домов. Подарков от шефов у нас было столько, что с лихвой хватило бы на десятки, а то и сотни детских домов. Но не сказала бы, что именно по этой причине наши дети стали хоть чуть-чуть лучше.

Вообще-то, даже не слишком шикарных государственных «паек» было бы вполне достаточно, чтобы детдомовцы могли нормально получить среднее (или неполное среднее) образование, а детдома – выпустить в жизнь здоровых, развитых в меру отпущенных им природой возможностей, граждан страны…

.. Итак, новый календарный год мы встречали в новом качестве.

Такие перемены, однако, далеко не всех обрадовали. Исключительно строго и сухо стала общаться со мной Матрона, роняя время от времени иронично:

«Не зазнавайтесь!»

А что нам зазнаваться?

Жизнь нашего отряда стала чуть больше похожа на нормальную человеческую жизнь, это правда.

Ну и что? Если у кого и были настоящие победы, так это у Надежды Ивановны – в отряде у первоклашек. Эти малыши были первой генерацией в детдоме, которая заявила о себе со всех сторон положительно. К тому же, они не боялись старших воспитанников и не «шестерили» перед ними. А это было воистину революционным достижением. Однако отряд малышей никого особо не волновал, а от моих новаций исходила реальная угроза для всего детдомовского уклада.

Кроме того, под угрозой была также любимая педагогическая идея Людмилы Семёновны – «добыть» для нашего детдома статус «вспомогательного», а для этого надо было, чтобы 20–25 процентов детей были официально признаны олигофренами, дебилами, шизофрениками и просто умственно-отсталыми. Основную долю этого процента должны были дать, конечно, мои воспитанники. Однако большую часть кандидатов в эту «низшую лигу» мне удалось отбить от диагноза, конечно, не без активной помощи лечащего врача Олега (Ханурика). А новый статус детдома давал множество преимуществ: меньшая численность отрядов, надбавки для воспитателей, больший отпуск… И главное, меньшую ответственность за всё происходящее – ведь любой проступок и даже преступление в детдоме можно было бы списать без особых проблем на неадекватность дебильных детей. Но дети, и, правда, стали в чём-то другими. «Первый отряд» – теперь это звучало гордо. Рвётся, на пример, Беев к телевизору, а его не пускают – поздно, отбой уже. (Телевизор, общий для всех, стоял в гостиной, потом у нас появился и свой, отрядный – купили на свои собственные, заработанные деньги.)

Беев, ясное дело, отчаянно вопит:

– А «первому» можно!

Помог Огурец машину разгрузить – водитель спрашивает:

– Ты кто?

Это чтобы похвалить перед начальством.

– Я? Ну, ясное дело, «первый».

Гордо так отвечает, да ещё и по сторонам посмотрит…

За честь отряда стояли горой:

«Мы из «первого» – стало своеобразным паролем».

Теперь они чрезвычайно ревностно относились к тому, что говорят о нашем отряде. И не дай бог, кто-нибудь скажет о нашем отряде плохо! И сколько я ни убеждала детей, что критику в свой адрес надо воспринимать спокойно, а похвалы – равнодушно, темперамент наших детей хлестал через край, когда кто-то где-то неосмотрительно ронял недоброе слово о нас. Разборки начинались незамедлительно.

«А пусть не брешут!» – вот и вся терпимость к критике.

Что же касалось похвал, то, к их чести будет сказано, говорили чаще так:

– Я здесь при чём? Это наш первый отряд.

Удивительное дело, но без всяких внушений, без нотаций, появилось в их душах чувство гордости за родной коллектив. Причём радовались намного больше, когда хвалили именно отряд, чем кого-то лично. С Пучком, самым вежливым и старательным воспитанником, учившимся, к тому же, без троек, был такой случай в школе. После получения дневников с оценками за вторую четверть я обнаружила, что Пучок стал «хорошистом». Сказала об этом завучу – не ошибка ли? Говорит, нет, не ошибка, и его даже хотят поощрить по этому поводу – дать грамоту и ценный подарок. И даже очень ценный – транзисторный приёмник. Когда сказали об этом Пучку, он вежливо поблагодарил, потом сказал завучу:

– А можно другое?

Недоумение и удивление вызвал этот вопрос.

– Что именно ты хочешь? – сердито спросила завуч.

Он долго мялся, потом сказал:

– А можно, чтобы вы написали в роно… благодарность нашему отряду?

Завуч даже не сразу поняла, чего же он хочет. Потом выяснилось, что таким образом Пучок надеялся помочь нам «снять выговор». Выговора, вообще-то никакого не было. А было заключение педкомиссии о нашем отряде:

«Низкий уровень воспитательной работы…»

Особой критике и бичеванию, после сокрушительной критики нашей фотогалереи, был подвергнут также «Спектр». Но до него мы ещё дойдём.

Близилась весна, а с нею – новые заботы. Главная – как удержать бегунов. Пригреет солнышко – только пятки засверкают. В начале апреля пропал мой любимчик – Ханурик. У родных его не было, обычно он бегал туда.

– В землянке надо искать, за стройкой, – посоветовал бывший воспитанник Голиченков. – Там Дёготь и Рыжий.

Погода – снег с дождём. Со мной, как всегда, идёт Борис. После случая с пощечиной его стали звать Солидатский Брат. Бодро направляемся через стройплощадку. Моросил мелкий, противный дождь. А мы всё плутаем. За стройкой – канава. Посередине колышется утлый плотик. Подогнали к берегу палкой. Вот и на другом берегу.

– Где-то они здесь должны быть, – утешает меня Солидатский Брат, сам весь мокрый, бррр….

И тут прямо из-под земли дымок. Тонкий, в шнурок, и, не знай мы о существовании землянки где-то здесь, поблизости, ни за что бы не догадались, что это и есть убежище. Внимательно разглядываем убогое пристанище. Ну и нора! Да это же обычная яма, сверху закрытая досками и засыпанная землёй! Сбоку, прикрытый ветками, лаз – в полметра. Ровненькими скосами вырыты ступеньки. Осторожно заглядываю вниз. Сквозь дым видны силуэты обитателей землянки. Их двое. А, ладно, была не была…

– Тук-тук, хозяева! А к вам можно? – очень вежливо спрашиваю я.

– Кто такая? – без всякого политеса спрашивают они.

– Воспитательница Олега… Ханурика знаете? Можно к вам? А то от холода умереть не долго.

Пауза. Потом:

– Залезайте.

Голиченков остаётся сторожить лаз. Закручиваясь винтом, отважно спускаюсь в Аид. От дыма щиплет глаза и горло дерёт. Как они тут сидят сутками? Просто жуть… Спрашиваю:

– Скажите, ребята, а про Олега вам что-нибудь известно? Отвечают: