Детский юнгианский психоанализ
Шрифт:
«корни души и судьбы простираются гораздо дальше “семейного романа”, и не только дети, но и родители являются ветками одного большого дерева»12.
Позднее он будет настаивать, что его работа над материнским комплексом, описанным в «Метаморфозах и символах либидо», ставит на один уровень роль матери и роль отца, у Фрейда же роль последнего преобладает.
«Случаю угодно, чтобы они (отец и мать) были первыми человеческими существами, которые передают чувствительности ребенка мощные и смутные законы, (…) вовсе не (…) выдуманные разумом людей, но силы и законы природы, во власти которых человек как будто подвешен за веревочку»13.
Как бы то ни было, какова же собственная точка зрения Юнга на лабораторное исследование, проведенное его ученицей Эммой Фюрст в 1909 году? Изучив ее клинические случаи и учитывая свой клинический опыт, Юнг расширяет понятие регрессия либидо до «инфантильного канала» (старое русло реки). Он говорит о либидо, которое
«ведет к тому, что снова оживают давным-давно забытые сновидения времен детства (…) если такой разочарованный человек сверх того и невротик, то он идет еще дальше назад, он возвращается к тем своим связям времен детства, которых он никогда не покидал совсем и целиком и к которым и нормальный человек привязан столькими нитями: к отношениям с отцом и матерью»14.
Он настаивает:
«Каждый сколько-нибудь основательно проведенный психоанализ обнаруживает более-менее ясно эту регрессию»15.
Как и в предыдущей статье, Юнг напоминает, что
«исконная причина инфантильного приспособления к родителям лежит, конечно, в аффективном отношении обеих сторон, то есть в психосексуальности родителей, с одной стороны, и ребенка, с другой. Это своего рода психическая зараза, а мы знаем, что движущие пружины такой заразы – не истины логики, а аффекты и их телесные проявления»16.
Юнг констатирует, что в возрасте от одного до пяти лет появляются
«борьба инфантильной констелляции и индивидуальности, родительское влияние, связанное с доисторическим (детским. – ДЛ.) периодом, вытесняется, попадает в бессознательное, вместе с тем оно не элиминируется, но с помощью невидимых нитей управляет индивидуальными (как это кажется) творениями созревающего духа»17.
Английское издание демонстрирует нам более ранний очень интересный вариант: в первой версии Юнг не использует слово «конфликт» – понятие, принадлежащее исключительно юнгианской терминологии, – а говорит о «борьбе между вытеснением и либидо». Фрейдистское понятие «вытеснение» не устраивало Юнга. Конфликт относит нас к областям более широким, чем просто подавленное сексуальное либидо, он требует адаптации, превосходящей силы субъекта, который при столкновении с такими серьезными трудностями регрессирует.
Юнг приводит в качестве примера клинический случай мальчика восьми лет, которого родители привели на консультацию. Ему снятся ночные кошмары – черная змея и злой черный человек, стремящийся убить мальчика или его мать, находящуюся в соседней комнате. Мальчик, конечно же, страдает ночным энурезом, который является поводом позвать мать. В 1909 г. Юнг интерпретирует это состояние мальчика как начавшуюся под давлением полового созревания
«борьбу между его инфантильным отношением и растущим сознанием. Родительское влияние, которое является для ребенка доисторической эпохой (инфантильной), вытесняется и попадает в бессознательное, но вместе с тем оно не исключается, а с помощью невидимых нитей управляет, казалось бы, индивидуальными творениями созревающего духа»18.
В своей интерпретации 1948 года он идет дальше, появляется термин «архетип».
«Ребенок наследует систему отношений, которая предвосхищает появление родителей и возможность их действия (…) за отцом стоит архетип Отца (…) и секрет родительской власти»19.
Работа «Конфликты детской души»20, напротив, никогда не пересматривалась и не исправлялась. Это был доклад на одной из конференций в университете Кларка (Ворчестер, штат Массачусетс) во время первого путешествия Юнга вместе с Фрейдом и Ференци в Америку в сентябре 1909 г. От Петера Гея мы узнаем о том, что Юнг рассказал «о психологии ребенка и опыте вербальных ассоциаций». В июне 1915 г. в предисловии к четвертому изданию Юнг отмечает21, что он оставил этот доклад неизменным «верстовым столбом», хотя некоторые его воззрения, конечно, изменились. Это сочинение – продукт, который нельзя отделить от времени и условий его возникновения. Мне кажется, что для него этот маленький труд, прелюдия к «Метаморфозам и символам либидо», был результатом свободных и уважительных отношений между родителями и детьми. В работе речь идет о двух сестрах, но героиней является старшая, которую Юнг называет – случайность ли это? – Анной. Так же звали и дочь Фрейда, которой на тот момент было четырнадцать лет.
Начиная с трех лет, «Анна» посредством слов и, если их не хватает, действий задает те главные человеческие вопросы, которые появляются в этом возрасте. Они касаются жизни, смерти и того, откуда мы пришли? куда мы идем? На своем жизненном пути она поневоле сталкивается с сексуальностью. Это как серия мгновенных снимков, которую Юнг предоставляет нам и которая позволяет судить о постоянной работе, происходящей внутри девочки. «Анна», когда ей это нужно, противопоставляет свои теории и мнение взрослых, откуда и происходит конфликт между мифом и принципом реальности.
Сначала Анна напрямик задает вопрос бабушке о том, как стареют и умирают люди. Это тот год, когда мать беременна братиком, чего она, кажется, абсолютно не замечает, хотя однажды задает вопрос, не получит ли она «живую куклу, младенца». Ответ бабушки: «Потом я буду ангелом», – полностью удовлетворяет Анну, такое решение «зараз убивает двух зайцев»22. В ее расследовании по поводу появления детей взрослые, забавляясь, отвечали ей, что аист приносит детей с неба, где они были ангелами. В глубине ее души уже живет миф о реинкарнации, который убаюкивает тревоги и переживания девочки.
Но в то утро, когда отец ласково будит ее, чтобы сообщить о рождении маленького Фрица, этот мир уже не успокаивает девочку. Ей четыре года. Он сажает ее к себе на колени и спрашивает, обрадует ли ее появление маленького брата. «Я бы его убила», – резко реагирует она. Позднее Юнг объясняет:
«Выражение “убить” выглядит очень опасным, но оно, в сущности говоря, совершенно невинно, потому что “убить” и “умереть” в детском смысле означает лишь удаление (пассивное или активное)»23.
Это объяснение касается также и девочки-подростка, которая мечтает о смерти своей матери, чтобы стать «маленькой супругой» своего отца. Что касается меня, я менее лирична: порыв убить – это нечто, что проживается в глубине человеческого существа, это порыв, который должен гуманизироваться в подростковый период, в период оживления и подготовки перехода к действию. Юнг резюмирует этот инцидент:
«“убить” в устах ребенка – вещь невинная, особенно если знать, что малышка употребляет слово “убить” совершенно promiscue (без разбору – лат.) для всевозможных видов разрушения, удаления, уничтожения и т. д. Но все же тенденция, которая здесь выявляется, заслуживает внимания (см. анализ “маленького Ганса”)»24.
Этот миф цикла жизнь-смерть беспокоит Анну в связи с ее матерью, а родители, со своей стороны, очень удивлены и озабочены некоей стесненностью Анны, когда она входит в комнату недавно родившей матери: показное безразличие к младенцу и исключительная сдержанность по отношению к матери. В общем, в этой новой ситуации она проявляет осторожность. Юнг сожалеет, что пребывание у бабушки, любящей рассказывать о том, как детей приносит аист, оставляет миф без объективного элемента.
После возвращения Анна испытывает желание, как это обычно бывает, заботиться о новорожденном, быть ему маленькой матерью. Это делает ее ревнивой и агрессивной по отношению к няне, которая заботится о новорожденном, а недоверие к матери по-прежнему остается. Анна начинает играть в няню со своими куклами: хороший способ овладеть ситуацией. В период интенсивного погружения в себя она прячется под столом, чтобы рассказывать себе истории. Это «мечтательное и лирическое состояние» часто возникает, как указывает Юнг,