Чтение онлайн

—Чей? От кого?

Я сказал, что прибежал от Шурум-Бурума, и передал его просьбу прийти вечером к нам на Базарную.

—Постой, постой! Ты Курбатов? Роман? Ромашка? — Схватив мои руки выше локтей, он втащил меня в избу.

В низенькие мелкоглазковые оконца било солнце, и вся изба была перекрещена ослепительными полосами света, а на неровном дощатом полу печатались оконные переплеты. Пол-избы занимала печь. За нею стояла кровать, покрытая домотканой дорожкой из верблюжьей шерсти, с обмятой подушкой в розовой наволочке.

—Ну-ка, садись,— подтолкнул меня Григорий Иванович к столу.

Мокрому, мне неудобно было садиться на чисто выскобленную лавку, да и домой я торопился.

—Так ты, значит, Курбатов? — рассматривал меня Григорий Иванович.— И Ларин Павел Макарович тебе вроде

сродственника? Слыхал про вас. Так это ты от солдаток мужьям письма на фронт писал и наказывал, чтоб они бросали войну да домой шли?

Отвечать, что это верно, было неловко да и не хотелось.

А сейчас-то пишешь? — допытывался он.

Кто просит — пишу.

—И пиши,— легонько толкнул он меня в грудь.— Пиши.-*-Но вдруг задумался, нахмурил брови и, повременив, спросил:— А еще к кому тебя Шурум-Бурум посылал? Ни к кому? Понятно. Передай ему: приду не один. Как думаешь, важное у него дело?

Я ничего не ответил, но подумал, что Махмут Ибрагимыч не послал бы меня попусту, и кивком подтвердил важность дела, хотя и не имел о нем никакого представления.

6

Стаскиваю с себя все мокрое и рассказываю бабане, какой ливень прошел в Сиротской слободке. Она суетливо роется в укладке, швыряет мне сухие штаны, рубашку, чулки и ворчливо выговаривает:

—Ровно в чистом поле он тебя захватил. Расхвораешься, сиди тогда с тобой, сердцем мучайся...

На столе самовар с шумом выбивает высокий и пушистый султан пара чуть не до самого потолка. Пал Палыч у крана. Выжидая, пока наполнится кипятком чашка, он тылом ладони поглаживает свою раздвоенную бороду и рассудительно замечает:

—Ничего. Мы вот в него сейчас горяченького вольем и на печь скомандуем.— Наполнив чашку, Пал Палыч поставил ее на край печи и, вывернув руку, усмехнулся: — Пожа-луйте-с, молодой человек! Прямо ресторан получился!

И вот я на печи. Лежу, подложив под грудь подушку, слушаю беседу Пал Палыча с бабаней. Они ее, должно быть, начали еще до меня и теперь продолжают. Бабаня передвинула заварной чайник на подносе, вздохнула:

Так-то уж она умучилась, что и сон ее не берет.

Да-а, хоть и богатырская женщина, а усталость и слонов валит.

Я догадываюсь, что говорят они о Царь-Вале.

А помните-с, уважаемая Мария Ивановна,— с веселой усмешкой обратился Пал Палыч к бабане, подбирая со лба прядки седин и прихлопывая их к розовой лысине,— помните-с, вот здесь, в этой кухоньке, я сообщил вам радость о низложении царя и пообещал перемену нашей жизни к лучшему? Вы мне не поверили и так мудро ответили-с, что я до сих пор вспоминаю.

Чего же это я тогда сказала? — удивленно спросила бабаня.

А вы так выразились: «Язык — мельница безоброчная. Не помрем, так и мы поврем».

Бабаня рассмеялась.

836243

И чего же мудрого в тех словах? Эту побаску я от матери покойной еще девчонкой слышала.

Тогда ваши слова я мимо ушей пропустил. Радостный же факт: революция! Телеграммы, красные флаги, шествия... Я лично революцию ждал, как в молодости свою любимую Сашеньку на свидание. Пообещает прийти на Балаковку, как затемнеет, а я уже туда засветло прибегу. Жду и жду... Полночь, а ее нет. Так я и жду до утра. Исстрадаюсь, а не ухожу. Вот так же революцию ожидал. Пришла, да не та получилась. Пришла, да посмеялась, как, бывало, Сашенька моя.

—Чего-то я тебя не пойму, Пал Палыч,— сказала бабаня. Он задумался, помешивая чай, а затем швырнул ложечку

на блюдце и заговорил торопливо и гневно:

Вчера развертываю газету «Саратовский вестник» и что же читаю? Их императорское величество Николай Александрович со всем своим августейшим семейством, с фрейлинами и полным составом двора, даже с доктором, проживают и здравствуют в Царском Селе. За ними надзор, уход и все, что угодно-с. У императрицы, видите ли, ножки болеть изволят, так ее на прогулку на колясочке выкатывают-с. И так все в этой статье написано, что-де не беспокойтесь, уважаемый читатель, все будет так, как и было.

Ой, да не расстраивайся, Пал Палыч! — с укоризной, но душевно воскликнула бабаня.— Тесто-то в деже1 да уюте и то не враз созревает, а тут...

Пал Палыч перебил ее:

—Страдаю я! Ужасно страдаю! Выходит, свет-то свободы только мелькнул, какие-то темные силы его загасили.

Я уважал Пал Палыча, и слушать его было больно. Никогда не приходилось мне видеть его таким обиженным. Любезный и сердечный, он всегда жалел других, сочувствовал не только знакомым, но и неизвестным ему людям. За все это в Балакове его прозвали Добрым духом. И я понимал, что страдает он не только за себя, но и за всех, за всех. И мне было горько...

Посидев минуту-другую, Пал Палыч поднялся:

—Пойду-с я, Мария Ивановна.— И уже от двери, словно спохватившись, сказал: — А вечером непременно буду.

Бабаня проводила его, вернулась и, собирая чашки со стола, мельком глянула на меня, со вздохом сказала:

—Спал бы. Дед за расчетом к коменданту ушел.

Уснул я не скоро: Пал Палыч стоял перед глазами, а очнулся от громкого разговора, доносившегося через прихожую из горницы, В кухне было темно, а в прихожей бродил розоватый полусвет.

1 Дежа — кадушечка или корытце, в котором ставится тесто. В иных местах дежой называлось полотно, покрывающее оставленное тесто, а чаще и то и другое называли дежой, дёжкой.

Соскользнув с печи, я выбежал в прихожую, заглянул в горницу. Бабаня хлопотала возле лампы-«молнии», устанавливая ее на самоварной конфорке. Царь-Валя сидела возле стола на табуретке, торопливо подбирала под гребень непокорные волосы и, держа в зубах шпильки, с какой-то почти мальчишеской удалью восклицала:

—А мне что?! Да ты хоть жги меня, хоть в Волгу сунь, кто по мне слезу уронит? Ни детей, ни родни. Вот.— Она выставила палец.— У любого его отсеки — жить будет. Так и я среди людей. Не правду, что ли, говорю?