Детство в европейских автобиографиях: от Античности до Нового времени. Антология
Шрифт:
Евхаристик Господу Богу в виде вседневной моей повести
Ведомо мне, что были прославленные мужи, которые в блеске своих добродетелей вседневную повесть деяний своих собственными словами предали памяти людской ради продления достойнейшей своей славы. Будучи безмернейше от них отдален как заслугами, так и минованием времени, к сочиненьицу подобного же содержания был я побужден отнюдь не подобною причиной, ибо ни деяний за мною нет столь блестящих, чтобы стяжать ими хоть малую славу, ни красноречия во мне нет столь надежного, чтобы решиться соперничать с трудом моего сочинителя, – зато не стыжусь признаться, что меня, иссыхавшего скорбью маетной праздности в скитании дней моих, само божественное (верую!) милосердие побудило искать такого утешения, которое пристало и добросовестной старости и прилежной вере: сиречь, памятуя, что всею жизнью моею обязан я Господу, всей этой жизни моей поступки показать Ему подданными в послушании, и всей этой жизни моей возрасты, Его же благостию мне данные, перечислить Ему евхаристически (сиречь благодарственно) в виде вседневной моей повести, – ибо я заведомо знаю, что было надо мною всеблагое Его милосердие, так как и в первом моем возрасте не чуждался я преходящих наслаждений, простительных роду человеческому; знаю и то, что в настоящей моей жизни предводит меня забота провидения Господня, ибо, непрестанными невзгодами с умеренностию меня упражняя, Он воочию меня вразумил, что не должно ни к насущной красоте прилепляться душою, зная, что быть ей утраченной, ни встречных невзгод чрезмерно страшиться, испытавши, как вспомогает в них Его Господне милосердие.
Посему, если попадает это сочинение кому в руки, то самим заглавием книжки должен он быть предупрежден, что рассужденьице это мое, всемогущему Господу посвященное, явилось не столько для чьего-либо дела, сколько от моего безделья, и написано с тем, чтобы молитвенное мое послушание, какое оно ни на есть, дошло до Господа, а не с тем, чтобы нескладными своими стихами привлечь внимание ученейших.
Если же отыщется такой любопытствующий, который от дел своих найдет досуг узнать хлопотный порядок жизни моей, то с такою мольбою к нему обращаюсь: найдет ли он, вовсе не найдет ли он в делах или в стихах моих нечто достойное похвалы, пусть он найденное лучше бросит под стопы забвения, нежели предаст на суд памяти человеческой.
Приготовляясь сказать о годах, которые прожил,День за днем проследив все те времена, по которымЖизнь проспешила моя в своем пути переменном,Я обращаюсь с мольбою к Тебе, Господь всемогущий:Будь при мне, попутно дохни начинаньям угодным,Дай молитвам сбыться и дай стихам довершиться,Чтоб вспоможеньем Твоим исчислил я всю Твою милость.Ибо только Тебе я обязан всей моей жизнью, —С первого мига, когда вдохнул я свет животворныйВ этом неверном миру, бросаемый снова и сноваБурями жизненных бед, под Твоей я старился сенью:Вот уже полных начёл одиннадцать я семилетийВ беге несущихся лет и еще с тех пор я увиделШесть морозных зим и жарких солнцестояний,Господи, в дар от Тебя, ибо Ты на смену минувшимВ круговороте времен посылаешь нам новые годы.Дай же запечатлеть дары Твои этою песньюИ в распорядок слов внести мою благодарность,Хоть для Тебя не безвестна она и скрытая в сердце,Но из безмолвных таилищ души прорвавшись невольно,Голос спешит излить половодье чистой молитвы.Ты еще млечной порой вложил мне довольные силыКо претерпенью пути по земле и неверному морю,Ибо, родившийся там, где Пелла была колыбельюДля Александра царя, вблизи от стен Фессалоник 113 ,Где при сиятельном был префекте отец мой викарий 114 ,Вдруг на другой конец земли, по ту сторону моряДолжен я был повлечься в руках дрожащих кормилицЗа снеговые хребты изрезанных реками Альпов,За океанскую дальнюю хлябь, за тирренские волны 115 Вплоть до самых твердынь Карфагена, сидонского града 116 ,Между тем, как еще и в девятом месячном кругеНе обновилась луна со дня моего появленья.Там, говорят, тогда восемнадцать лишь месяцев прожилЯ при моем отце-проконсуле 117 , после же – сноваМорем поплыл по знакомым путям, чтоб увидеть над миромСлавные стены, взнесенные ввысь, великого Рима.И хоть еще не дано моему было детскому взглядуЗнать, что лежит предо мной, но, узнавши потом по рассказамТех, которые были при мне и видели это,Я порешил и об этом сказать, начав свою повесть.Но, наконец, закончивши путь столь долгих скитаний,Я пришел под дедовский кров, в отечество предков,В ту Бурдигалу 118 , где устьем реки, прекрасной ГарумныСам Океан приливной волной вливается в городЧерез проем судоходных ворот, какими и нынеОтворена в Океан стеной обнесенная гавань.Тут-то впервые узнал я и деда, который был консулВ этом году, а мне и трех лет не исполнилось полных.А как исполнился срок, и окрепло тело, и членыСилою налились, и над чувствами вставший рассудокС пользой меня научил познавать все вещи на свете, —С тех-то пор я должен и сам, насколько упомню,Все о себе достоверно сказать, что достойно рассказа.Что же, однако, из тех ребяческих лет мне поведать,Лет, которые, мнится, даны были только в забавуПервою вольностью, резвой игрой и отменным весельем,Что припомнить милей и что достойнее вставитьВ этот рассказ, который плету из кованых строчек,Как не любовь и заботу моих родителей добрых,Ибо она была такова, что умела ученьеНежною лаской смягчать и искусно приисканной меройВ сердце мое внедрить способность к доброму нраву,Неподготовленный дух наставив на путь совершенства, —Даже когда учил я в азбуке первые буквы,Было ли мне внушено избегать значков amathiae 119 И не впадать в порок, зовомый acoinonoeta! 120 Пусть из этих наук во мне столь многое стерлось,Заглушено, увы, порочностью долгого века,Но признаюсь, доселе мила мне римская давностьИ оттого сносней наступивший старческий возраст.Вскоре после того, как прошли пять лет моей жизни,Был я посажен учить заветы Сократа и сказкиПетых Гомером битв и потом скитаний Улисса 121 .Тотчас затем пришлось перейти и к Мароновым книгам 122 ,Хоть и еще не довольно владел я латинскою речью,Будучи свычен скорей с болтовней служителей-греков,Тех, в которых знал товарищей в детских забавах;И оттого, признаюсь, нелегко в моем малолетствеБыло познать красноречие книг в языке незнакомом.Это двойное ученье 123 , умов достойное лучшихИ придающее блеск сугубый большим дарованьям,Было моей, как я вижу теперь, душе не под силу,Вскоре в размахе своем исчерпав ее скудные средства, —Что и теперь выдает невольно вот эта страница,Хоть отдаю, неумелую, сам я ее на прочтенье,Ибо она не позорит меня своим содержаньем,О каковом и стараюсь я дать изъяснение в слове —Это отец и мать в добронравье своем постаралисьТак меня воспитать, чтобы больше уже не бояться,Что злоязычный попрек уязвит мое доброе имя.Но хоть осталось оно в своей не запятнано чести,Было бы лучше ему облечься достойнейшим блеском,Если бы воля отца и матери в оные годыТак совпала с моим тогдашним детским желаньем,Чтобы навек сохранить меня рабом Твоим, Боже,Благочестивый отеческий долг соблюдя полномерно,И чтобы я, миновав преходящие радости плоти,Вечной радости плод пожал бы в грядущие годы.Но поелику теперь пристало мне более верить,Что изъявил Ты волю Свою провести меня в жизни,О присносущий Господь, всегда указующий долю,Так, чтобы я согрешил, а Ты меня снова восставил,Жизненным даром меня оделив, – то тем благодарнейЯ предстаю, чем больше в своих согрешениях каюсь.Ибо что бы мне ни пришлось соделать дурногоВ этом моем пути по скользкому времени жизни, —Знаю, что Ты, милосердый, отпустишь мою мне провинность,Если, раскаявшись, я прибегну к Тебе, всепокорный;Если ж я когда и сумел от греха воздержаться,Коим теперь пред Тобой оказался бы хуже виновен, —Тоже знаю, что это – Твои надо мною щедроты.Но возвращаюсь на прежний черед: в далекую поруЛет, когда, посвятив себя словесным занятьям,Я уже видел в мечтах себя ощутимо достигшимНекой цели трудов на этом избранном поле,Где надзирали за мной аргивский 124 наставник и римский,И, быть может, уже сбирал бы плоды урожая, —Если бы вдруг, внезапно напав, худая горячкаНе отвратила меня от приятных ученых попытокВ самый год, когда мне едва миновало пятнадцать.Были отец и мать в такой тревоге о сыне,Что рассудили они, что важней поправленье здоровьяВ теле бессильном моем, чем двух языков изощренье,Да и врачи говорили о том, что мне благотворноБудет развлечься душой на всем, что приятно и мило.Сам за это отец с таким старанием взялся,Что, хоть в последние годы отстал он от ловчей охоты(Все потому, что мешать не хотел моему обученьюИ отвлекать меня от книг в охотничьи игры,Но и один без меня не чувствовал радости в ловлях), —Ныне ради меня с сугубым усердьем вернувшисьК прежней потехе, он все обновил охотничьи снасти,Коими чаял вернуть меня к вожделенному здравью.Эти, однако, забавы мои, растянувшись на времяДолгой болезни, во мне с тех пор посеяли леностьК чтенью, которая стала во вред, когда, избывши недуги,Новою я к соблазнам мирским загорелся любовью,В чем и родители мне не мешали, в любовном пристрастьиБыв довольны и тем, что ко мне воротилось здоровье.Вот по какой причине с тех пор моя непутевостьБыстро росла, подкрепясь исполненьями юных желаний —Чтобы скакун был красив и разубрана бляхами сбруя,Конюх виден, пес быстроног и сокол породист,Чтобы мне выписан был по заказу из самого РимаВесь позолоченный меч, удобный всяческим играм,Чтобы одет я был лучше всех, и любая новинкаБлагоухала, храня аромат аравийского мирра.Столько же был я рад скакать на коне быстролетном,И коли мне удалось избежать опасных падений,То, как припомню о том, по праву скажу, что ХристовымБыл я храним попеченьем, – и жаль, что тогда не подумалЯ об этом и сам, теснимый соблазнами мира…113
Пелла была в древности столицей Македонского царства. Впоследствии захирела и превратилась в небольшой провинциальный город.
114
Префект – военное или гражданское должностное лицо высокого ранга. Викарий – заместитель префекта либо наместник.
115
Тирренское море располагалось между Италией, Корсикой, Сардинией и Сицилией.
116
Карфаген назван «сидонским городом», так как в нем обосновались потомки финикийского царя города Сидона.
117
Проконсул – наместник провинции, бывший консул. Консул – высшее должностное лицо Римской республики.
118
Бурдигала – французский город Бордо.
119
Невежество (греч.)
120
Высокомерная отчужденность (греч.)
121
Улисс – латинский вариант имени Одиссей.
122
Речь идет о Вергилии (70 до н. э. —19 до н. э.), римском поэте, авторе «Энеиды».
123
Автор имеет в виду обучение письменной традиции, существовавшей на двух языках.
124
«Аргивяне» (от г. Аргос) – синоним греков.
Максимиан
(VI в.)
О жизни Максимиана сохранилось мало сведений. Почти все, что нам о нем известно, рассказано им самим в его сочинениях. Из них мы знаем, что он был «этрусского рода», жил в Италии, прославился как судебный оратор и поэт, а также что в молодости он пользовался покровительством прославленного Боэция. Считают, что Максимиан занимал высокое положение при дворе остготских королей, известно также, что уже в преклонном возрасте он ездил в Константинополь в качестве римского посла.
Писал Максимиан свои основные произведения в очень распространенном в Античности жанре элегии и очень традиционно по стилю, настолько, что, когда в 1501 г. его стихи были найдены, их посчитали творением римского поэта Корнелия Галла. Содержание стихов – сладостные воспоминания об ушедшей юности и горькое сравнение ее со старческим возрастом.
До нас дошел цикл из шести элегий Максимиана. Главное место в них занимает эротическая топика, в которой Максимиан подражает «Любовным элегиям» Овидия. Любопытно, что несмотря на такое не вполне подобающее для детского чтения содержание элегии Максимиана часто использовались в учебных целях в средневековых школах. Ниже приводится третья элегия Максимиана, в которой он рассказывает о своей юношеской любви и которая написана ок. 550 г. 125
125
Текст приводится в переводе М. Л. Гаспарова по изданию: Поздняя латинская поэзия. М., 1982. С. 596–598. Вступительная статья Ю. П. Зарецкого.
Элегия III
126
Боэтий (Боэций, ок. 480–524) – римский философ и государственный деятель.
Дорофей из Газы
(ум. после 560)
Монах монастыря аввы Серида в Сирии, затем настоятель монастыря близ Газы в Палестине. Автор многих аскетических наставлений о подвижничестве. Происходя родом из окрестностей г. Аскалона в Палестине, получил хорошее светское и духовное образование. По-видимому, в юности постепенно в процессе общения с подвижниками Варсонофием и Иоанном пришел к полному отречению от мира. В качестве послушания ему было назначено принимать и успокаивать странников. Стал впоследствии начальником монастырской больницы, устроенной в монастыре его братом. Став настоятелем другого монастыря, взялся за писательство 127 .
127
Перевод с греческого Памвы Берынды приводится по изданию: Преподобного отца нашего аввы Дорофея душеполезные поучения и послания. 8-е изд. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1900. С. 114–115.
Поучение десятое
О том, что должно проходить путь Божий разумно и внимательно
<… > Ибо, если кто в начале понуждает себя, то, продолжая подвизаться, он мало-помалу преуспевает и потом с покоем совершает добродетели: поелику Бог, видя, что он понуждает себя, подает ему помощь. Итак, будем и мы понуждать себя, положим доброе начало, усердно пожелаем доброго; ибо хотя мы еще не достигли совершенства, но самое сие желание есть уже начало нашего спасения; от этого желания мы начнем с помощью Божиею и подвизаться, а через подвиг получаем помощь к стяжанию добродетелей. Посему-то некто из отцов сказал: «Дай кровь и приими дух», т. е. подвизайся и получишь навык в добродетели.
Когда я обучался светским наукам, мне казалось это сначала весьма тягостным, и когда я приходил взять книгу, я был в таком же положении, как человек, идущий прикоснуться к зверю; когда же я продолжал понуждать себя, Бог помог мне, и прилежание обратилось мне в такой навык, что от усердия к чтению я не замечал, что я ел, или что пил, или как спал. И никогда не позволял завлечь себя на обед с кем-нибудь из друзей моих, и даже не вступал с ними в беседу во время чтения, хотя и был общителен и любил своих товарищей. Когда же учитель отпускал нас, я омывался водою, ибо иссыхал от безмерного чтения и имел нужду каждый день освежаться водою; приходя же домой, я не знал, что буду есть, ибо не мог найти свободного времени для распоряжения касательно самой пищи моей, но у меня был верный человек, который готовил мне, что он хотел. А я ел, что находил приготовленным, имея книгу подле себя на постели, и часто углублялся в нее. Также и во время сна она была подле меня на столе моем, и, уснув немного, я тотчас вскакивал для того, чтобы продолжать чтение. Опять вечером, когда я возвращался [домой] после вечерни, я зажигал светильник и продолжал чтение до полуночи, и [вообще] был в таком состоянии, что от чтения вовсе не знал сладости покоя.
Итак, когда я вступил в монастырь, то говорил сам себе: «Если при обучении внешнему любомудрию родилось во мне такое желание и такая горячность от того, что я упражнялся в чтении, и оно обратилось мне в навык, то тем более [будет так] при обучении добродетели» и из этого примера я почерпал много силы и усердия. Так, если кто хочет приобрести добродетель, то он не должен быть нерадивым и рассеянным. Ибо как желающий обучиться плотничеству не занимается иным ремеслом, так и те, которые хотят научиться деланию духовному, не должны заботиться ни о чем другом, но день и ночь поучаться в том, как бы приобрести оное. А иначе приступающие к сему делу не только не преуспевают, но и сокрушаются, неразумно утруждая себя. <…>
Отлох Санкт-Эммерамский
(ок. 1010 – ок. 1070)
Отлох Санкт-Эммерамский – монах, богослов, переписчик и школьный учитель, автор четырех произведений, либо полностью, либо большей частью посвященных истории собственной жизни. Приведенные здесь фрагменты из основных автобиографических трудов Отлоха – единственные и притом немногословные свидетельства писателя о детстве и годах учебы в баварском монастыре Тегернзее, хотя приобретенные тогда навыки переписчика и познания в свободных искусствах являлись предметом постоянной гордости Отлоха и существенным компонентом его самоидентификации. При сравнении фрагментов из сочинений Отлоха разных лет видно, как в течение жизни изменилось содержание его воспоминаний о детстве. В первом из своих автобиографических сочинений, «Книжице о духовном учении», написанной в 1034 г., по вступлении в монастырь св. Эммерама, Отлох вспоминал о детских годах почти исключительно в связи со своим намерением уйти в монастырь (тогда так и не осуществленным). В том же контексте тема детства возникает и в «Книге видений», составленной в 1062–1064 г. Если в «Книге о беге духовном», написанной в конце 60-х годов. XI в., Отлох вовсе не говорил о своем детстве, то в составленной на ее основе «Книжице об искушениях некого клирика» появляется обстоятельный рассказ о годах учения. Отлох прежде всего пишет о своих успехах в освоении искусства письма, к которому его «с раннего детства предопределил Господь». Несмотря на важность каллиграфии (studium scribendi), место которой в рукописной культуре Средневековья трудно переоценить, Отлох считает этот свой дар второстепенным по сравнению c оригинальным литературным творчеством (studium dictandi). Его он избрал по вступлении в 1032 г. в монастырь св. Эммерама в Регенсбурге добровольно и с целью обуздать свою плоть. Тем не менее писатель рекомендует «некоторым монахам, преданным праздности», заниматься хотя бы и каллиграфией, как «подобающей монашеской жизни» 128 .
128
Вступительная статья и перевод Н. Ф. Ускова.