Чтение онлайн

– Её можно вылечить? – хмурясь, спросил он.

Сестра Игнатия рассмеялась.

– О, родной мой Энтен! Ведь печаль излечить невозможно! – её губы растянулись в широкой улыбке, словно это было замечательной новостью.

– Разумеется, но ведь… - пробормотал Энтен, - это не может длиться вечно. Ведь многие люди потеряли собственных детей, но их горе и рядом не стоит с этим…

Она поджала губы.

– Нет, нет… Её печаль подпитывается безумием. Или, может быть, безумие вытекает из страшной печали. А может, это что-то совершенно иное. От того она становится очень интересной. Посему, я ценю её присутствие в нашей прекрасной башне. Мы можем использовать знания, которые получаем, наблюдая за её поведением. А знание – ценная монета, - Энтен заметил, что щёки старшей сестры немного покраснели, не так, как тогда, когда он в последний раз бывал в бане. – Но, по правде, хоть одна старая дама и оценит внимание такого прелестного молодого человека, не стоит тебе церемониться со мной. Однажды, дорогой, ты станешь полноценным членом Совета! Тебе надо только спросить у мальчишки, куда идти, и он покажет тебе любого заключённого, которого ты пожелаешь увидеть. Таков закон, - в её глазах застыл лёд, но лишь на какое-то короткое мгновение, а после губы вновь расплылись в тёплой улыбке. – Ну что ж, мой маленький старичок…

Она встала и подошла к двери, не произнеся и звука, умудряясь словно парить над землёй. Энтен следовал за нею, и под его весом половицы кошмарно скрипели.

Хотя тюремные камеры были всего этажом ниже, им пришлось миновать четыре лестницы, чтобы добраться туда. Энтен заглядывал во все открытые комнаты, надеясь увидеть Эсин хотя бы случайно. Увидел множество послушниц – но ни в одной не было и тени её, и парень отчаянно старался отогнать разочарование прочь.

Лестница повернула влево, потом вправо, а после тугой спиралью скрутилась к тюремному полу. Центральный зал оказался круглым, и здесь не было ни единого окна, а три сестры сидели в креслах в центре, спиной прислонившись друг к другу, образуя узкий треугольник, и у каждой на коленях покоился арбалет.

Сестра Игнатия властно посмотрела на ближайшую сестру, а после указала на дверь.

– Впусти его, пусть посмотрит на номер пять. Он постучит, когда пожелает уйти. Имейте в виду, что не должны даже случайно ему навредить!

А потом, заулыбавшись, вновь посмотрела на Энтена и даже обняла его.

– Ну, вперёд! – бодро воскликнула она, а после направилась вверх по винтовой лестнице, когда ближайшая сестра встала и открыла дверь под номером пять.

Она встретилась взглядом с Энтеном и пожала плечами.

– Она к вам не выйдет. Мы вынуждены давать ей специальные зелья, чтобы поддерживать спокойствие, а ещё – отрезать её красивые волосы, потому что она постоянно пытается их вырвать, - она окинула его пристальным взглядом. – Тебе нет с собой бумаги?

Энтен поморщил лоб.

– Бумаги? А причём здесь это?

Сестра сжала губы – они превратились в тонкую линию.

– Бумаги с собой брать нельзя, - отметила она.

– Но почему нет?!

Лицо сестры стало таким отсутствующим, таким невыразительным, словно она надела на себя маску.

– Увидишь, - отозвалась она.

И открыла дверь.

Клетка была вся засыпана бумагой. Заключённая складывала, рвала, скручивала и превращала её в бахрому – а потом сплетала тысячи бумажных птиц всех форм и размеров. В углу затаились бумажные лебеди, на стуле восседали бумажные цапли, к потолку были подвешены маленькие бумажные колибри. Бумажные утки, бумажные малиновки, бумажные ласточки, бумажные голуби…

Энтен чувствовал, как волнами на него накатывал шок. Бумага была дорогой, необыкновенно дорогой. Да, в городе были производители бумаги – они создавали прекрасные стопки материала для писания из древесной массы, камышей и дикого льна, а ещё цветов Зирин, но большинство продавалось торговцам по ту сторону леса. И в Протекторате писали только после долгих раздумий, планирования и замыслов.

И эта сумасшедшая. Тратила её. Энтен едва смог сдержать удивлённое восклицание.

И всё же…

Птицы были такими красивыми, с таким количеством деталей! Они заполнили пол, они горой возвышались на кровати, они выглядывали из ящиков маленькой тумбочки. И он не мог отрицать их красоту, он не мог отрицать их прелесть, прижимая руку к сердцу.

– Ох… - прошептал он.

Заключённая лежала на кровати и, кажется, крепко спала, но немного сдвинулась с места при звуке его голоса, кажется, содрогнулась, только как-то слишком… замедленно. Очень медленно потянулась. Прижала локти к телу, всё так же неспешно, будто бы почти недвижимо подалась вперёд, склонилась к нему.

Энтен узнал её с трудом. Пропали красивые чёрные волосы – теперь кожа была бритой, гладко-гладко, - в глазах теперь ещё более виден был огонь, а щёки уже не румянились. Губы её превратились в сплошную тонкую полосу, словно пытались сдержать все слова, что лились из неё, а цвет кожи был каким-то тусклым, желтоватым. Даже родинка в форме полумесяца теперь на белом лбу казалась просто банальным пятном пепла. И её маленькие, но такие прекрасные и умелые руки были изрезаны – тонкие царапины от бумаги, - и Энтен думал, что видел на её пальцах ещё и яркие, уже, пожалуй, несмываемые чёрные пятна.

Её взгляд скользил от одного угла комнаты к другому, вверх-вниз, потом в сторону, и она ни разу не находила свою цель. Она, казалось, не могла посмотреть на пол.

– Мы знакомы? – медленно и заторможенно поинтересовалась она.

– Нет, госпожа… - отозвался Энтен.

– Ты кажешься, - выдавила наконец-то она, - знакомым, - и каждое слово будто бы доносилось из безумно глубокого, далёкого колодца. Такое странное эхо…

Энтен огляделся. На маленьком столике стояла целая стопка бумаги – но она не была изогнута. Там таились замысловатые карты, знаков на которых он не понимал – и все они были подписаны всё той же фразой, смысл которой терялся. Она здесь. Она здесь. Она здесь.

Кто здесь, задавался вопросом Энтен.

– Госпожа, я – член Совета. Временный член… Старейшина на обучении.

– Ах, - она откинулась на кровать и безучастно уставилась в потолок. – Ты. Помню тебя. Ты тоже явился сюда только для того, чтобы жестоко надо мною посмеяться?

Она закрыла глаза, плотно-плотно, а после громко расхохоталась.

Энтен отступил на шаг назад. Он почувствовал, как от звука её смеха по всему телу прошла страшная дрожь – словно кто-то лил ему на спину смесь раскалённого олова и ледяной воды. Он всё смотрел на бумажных птиц, что свисали с потолка. Удивительно, но все они походили на пряди её длинных, чёрных, волнистых волос… И все они кружились вокруг него – если б они только были перед ним раньше! Или нет? Или да?

Энтен чувствовал, как внезапно вспотели его ладони.

– Ты должен сказать своему дяде, - слишком медленно, словно укладывая слово к слову, будто бы тяжёлые круглые камни, - что он был неправ. Она здесь. И она ужасна.

Она здесь – вот что говорила карта.

Она здесь.

Она здесь.

Она здесь.

Но что это означало?

– Кто здесь? – пытаясь победить себя, спросил Энтен. Зачем он говорил с нею? Ведь столько раз напомнил себе о том, что она сошла с ума? Такое не может быть правдой… Бумажные птицы шелестели над её головой. Ветер, казалось Энтену.

– Он забрал ребёнка? Моего ребёнка? – она грустно рассмеялась. – Она не умерла. Твой дядя полагает, что она мертва. Твой дядя ошибается.

– Почему он должен думать, что она мертва? Ведь никто не знает, что на самом деле делает с детьми ведьма, - он вновь задрожал. За спиной послышался шорох – словно что-то взмахнуло крылом. Он обернулся – но ничто не двигалось. И вновь, теперь уже справа. Опять обернулся – и ничего, ничего не было.

– Это всё, что я знаю, - выдохнула мать, поднимаясь на ноги, и от неё вихрем разлетелись бесконечные бумажные птицы.