Чтение онлайн

Ксан плотно завернулась в плащ. Она не хотела дрожать. А ещё она не хотела ничего вспоминать. Она покачала головой, чтобы отогнать дурные мысли, и двинулась вниз по склону, растворяясь в страшном облаке.

Сумасшедшая в башне увидела, как ведьма ковыляла сквозь деревья. Она была далеко, очень далеко, но глаза сумасшедшей могли видеть всё на свете, если она того хотела.

Если б она знала, как это сделать, прежде чем сошла с ума! А может, она и знала. Не замечала просто. Она однажды была преданной дочерью, после влюблённой девушкой… А потом была будущей матерью, что считала дни до прихода собственного ребёнка. Может быть… Потом всё просто пошло не так.

Сумасшедшая осознала, что она, может быть, знала о многом. О невозможном. Ведь мир, что таился в её безумии, был усеян сверкающими камнями и драгоценностями. Человек мог уронить на землю монету и никогда её не отыскать, но ворона обнаружит по короткой вспышке. А знание – это сверкающий драгоценный камень, а она – ворона. Она рвалась к ним, хватала и забирала. Она столько всего знала! Например, где жила ведьма. Она могла добраться туда, даже с завязанными глазами, если б её хоть на день выпустили из башни. Она знала, откуда колдунья забрала ребёнка. Знала, на что походили города.

– Как наша пациентка поживает этим утром? – каждый день говорила ей старшая сестра. – Ну, сколько ж горя терзает её несчастную душу? – а она была голодна. Сумасшедшая могла это почувствовать.

Нет, но сумасшествие не мешало ей говорить. Вот только она сказать ничего не могла.

Много лет сумасшедшая мучила главную сестру. Много лет она, как хищница, готовилась к прыжку (и, как она поняла, поедала печаль. Нет, об этом она прежде никогда не знала. Она отыскала это, как и всё остальное, и щель в мирах испугала её вновь). Много лет она лежала молча лежала в своей камере, а старшая сестра наедалась её горем.

А после однажды не пришла печаль. Сумасшедшая научилась останавливать её, отбрасывать в сторону и прятать. Надежда. И сестра Игнатия всё чаще и чаще уходила голодной.

– Умная, - тонкая линия её губ шептала эти слова. – Ты заперла меня. Пока что.

Это они её заперли, эта сумасшедшая мысль, и крошечная искра надежды воспламеняла её душу. Сейчас.

Сумасшедшая прижалась лицом к толстому стеклу окна. Ведьма сейчас хромала в сторону городских стен, равно как Совет нёс последнего ребёнка к воротам.

Ни одна мать не вопила. Ни один отец не кричал. Они не боролись за их обречённого ребёнка, они только ошеломлённо наблюдали, как младенца отвели в ужасный лес, полагая, что он позволит удержать тонкую грань. Они смотрели на них в страхе.

Дураки, сумасшедшие! Это всё, хотела сказать она, неправильный путь.

Сумасшедшая нарисовала карту на соколе. Да, она могла позволить чему-то случиться, и ничего сейчас не могла объяснить. Это было правдой – прежде чем они пришли за ребёнком, прежде чем она оказалась в этой башней, - одна мера пшеницы становилась двумя, ткань становила тонкой, как бумага, роскошной и сильной в её руках. И долгие годы в башне делали её дар четче и яснее. Она отыскала в зазорах мира кусочки волшебства и поймала их.

Сумасшедшая прицелилась. Ведьма направлялась на поляну. Старейшины направлялись на поляну. И сокол полетит именно туда, к ребёнку. Она знала, что его кости притянут дитя.

Великий старейшина Герланд, по правде, был уже в годах. Зелья, которые он каждый день получал от Сестёр Звёзд, помогали, но сейчас казалось, что действовали они хуже обычного. И это его раздражало.

А ещё его раздражали эти младенцы, то, что на самом деле это не давало никакого результата. Он просто не пользовался теми, что были особенно трогательными. Они забирали тех, кто был громок, хамил, кто был самым настоящим эгоистом.

К тому же, дети всегда воняли. И один из них, разумеется, тоже воняет.

Гравитация, конечно, была прелестной вещью. Прекрасной и хорошей, особенно важной для того, чтобы в мире всё оставалось хотя бы относительно на своих местах, вот только Герланд устало перекладывал ребёнка с одной руки на другую, понимая, что слишком уж он постарел для подобных вещей.

Он отпустил Энтена. Он знал, что это было невообразимо глупо. Куда лучше было бы не позволить этому мальчику просто так взять и уйти. В конце концов, сейчас обыкновенным делом были казни, но какие ж они грязные! Особенно если в этом всё ещё замешана родная семья… Насколько же иррациональным было сопротивление Энтена в День Жертвоприношения! Раздражению Герланда не было конца, и он чувствовал, что потерял что-то, когда Энтен ушёл, хотя точно не мог сказать, что именно. А в совете с его уходом воцарилась поразительная пустота. Он говорил себе, что просто хотел, дабы кто-то другой держал это извивающееся отродье, но Герланд знал, что в этом чувств было больше, чем ему на самом деле хотелось.

Люди вдоль дороги склонили головы, когда мимо проходил Совет, всё шло нормально. Извивался в руках ребёнок. Плюнул Герланду на халат, и тот тяжело вздохнул. Он не устроил сцену. Он позволил своим людям спокойно перенести эту досужую неудачу.

Довольно трудно – никто и не узнает, до какой степени! – оставаться любимым, благородным, бескорыстным. И когда Совет миновал последний рубеж, Герланд в очередной раз поздравил себя с тем, как он добр и мил.

Вопли ребёнка превратились в тихую икоту.

– О, что за неблагодарность… - пробормотал Герланд себе под нос.

Энтен был уверен, что его заметили на дороге, когда Совет проходил мимо. Он на мгновение встретился взглядом со своим дядей Герландом – он с содроганием подумал о том, насколько отвратителен был этот человек, а после выскользнул из толпы и шагнул к воротам, когда убедился, что его никто не видит. А после, под прикрытием деревьев, бегом направился в сторону поляны.

Эсин всё ещё стояла на обочине дороги. У неё уже была подготовлена корзинка для горюющей семьи. Она – ангел, сокровище, невероятная женщина! – и вот уж месяц прошёл с той поры, как она покинула башню… А после стала женой Энтена. Они отчаянно друг друга любили. Они мечтали о семье, вот только…

Крик ребёнка.

Женщина, застывшая на стропилах.

Облако печали, зависнувшее туманом над Протекторатом.

Энтен наблюдал за тем, как раскрывался древний ужас – и ничего не делал. Он стоял, будто дитя, когда забрали ребёнка и утащили его в лес. Он повторял себе, что ничего не мог сделать, даже если бы и сильно захотел. Так все полагали. Так считал Энтен.

Но ещё Энтен думал, что всю свою жизнь он проведёт в гордом одиночестве – а любовь доказала ему, как он ошибался. И мир теперь стал ярче, чем был прежде. Если одну веру можно разбить, то почему вторая должна никогда не поддаваться?

А что делать, если они ошибаются относительно колдуньи? Что делать, если они ошибаются относительно жертвы? Энтен спрашивал себя об этом раз за разом, но даже сам вопрос считался настоящей революцией. И вот что удивительно – а что бы случилось, если б они попытались противиться?

И почему эта мысль никогда прежде даже не приходила ему в голову? Разве не было бы лучше, думал он, привести ребёнка в мир хороший, мир справедливый и добрый.

Если бы кто-нибудь попытался поговорить с ведьмой? Откуда они знают, какие у неё мотивы? В конце концов, в любой старухе должно быть немного мудрости! Это имело смысл.