Чтение онлайн

Почтение к учителю Рикю, а вместе с тем склонность к его стилю изысканной простоты передалась Тэдзуми и вольно или невольно изливалась в его стихах, каллиграфии и рисунках на свитках.

Один такой свиток, еще не вполне законченный (Тэдзуми намеревался украсить его, где-нибудь внизу, рисунком – скромно, но по возможности изящно), лежал в его походной сумке-хоро. Тэдзуми иногда доставал его и, перечитывая уже написанное изречение Кун Фу Цзы, все примеривался к возможному будущему рисунку. Смешливой натуре Тэдзуми было близко это изречение: «Изменится все в подлунном мире, лишь двое останутся прежними – мудрец и дурак».

Отцу, прожившему непростую жизнь, больше нравилось другое изречение того же великого учителя Куна: «Того, кто не думает о далеких трудностях, ждут близкие неприятности». Тэдзуми написал это для отца черной тушью на толстой бумаге, оттененной травяно-зеленой пыльцой, изобразив слева внизу камыш, будто склоненный под сильным порывом ветра. Отец, редко хваливший кого бы то ни было вслух, долго рассматривал подарок, приготовленный для него Тэдзуми по случаю скорого расставания. Затем, не поднимая взора от иероглифов на свитке, покивал и задумчиво проговорил:

– Да-да… Трудно оценить прошлое иначе. – И с теплотой в голосе добавил, наконец взглянув на сына: – Спасибо. Мне понравилось.

Не меняя позы, Тэдзуми вслушивался в звуки дождливого утра. Шелест капели начал стихать, и первая пичуга, поминутно встряхивая то крылышками, то легкомысленным хвостиком, уселась на ветку прямо над головой Тэдзуми. Ветка, дрогнув, уронила последние капли, и освобожденная от влаги листва затрепетала на легком ветерке. Близкая речка свежее и ярче подала свой голос, когда отступил дождь.

«Прохладно», – подумал Тэдзуми и поежился.

В его сумке-хоро лежало еще одно «сокровище» – три вишневых лепестка, поднятых в родном саду в последний вечер перед уходом в столицу. Эти три лепестка, свидетельство и хрупкости преходящего бытия, и закономерности и незыблемости устроения подлунного мира, задели душу Тэдзуми за живое, лишь только он увидел их, мягко белевших в темной вечерней траве у самого ствола старой (любимой!) вишни. В них было нечто неодолимо-притягательное и даже – таинственно-знаковое! Ему вдруг показалось, что эти лепестки сокрыли в себе некие мистические вопросы, тайные смыслы, отгадать которые предназначалось лишь ему, Тэдзуми.

Он подобрал их безотчетным движением, поднес к лицу и долго вглядывался в их мотыльково-трепетную белизну, едва тронутую по краям негрустным увяданием. Отец окликнул его с веранды – ветер качнул ветки вишен, – Тэдзуми произнес, обращаясь к самому себе:

– Крылышки цветов обрывает и уносит ветер. А кто поведет мою душу в подлунном мире?..

Стих? Вопрос?

Три лепестка, согретые ладонью Тэдзуми, обратились в три вопроса о жизненном пути – будто сама Судьба вложила в его руку эти лепестки как знак своего внимания, облеченный в беззащитную цветочную плоть. «Я говорю с тобой, – прозвучал вишневый голос Судьбы, – я обращаюсь к тебе, я предлагаю тебе три вопроса…» Но какие?

Наслаждаясь последними мгновеньями утренней тишины, Тэдзуми как раз пытался угадать эти вопросы, когда из-за поворота дороги, который он прекрасно мог разглядеть, не обнаруживая себя, так как еще с вечера по-военному рассчитал позицию для ночлега, послышался шум. Это были торопливые хрусткие шаги и громкое дыхание человека, явно не заботящегося о том, что его слышно издалека.

Тэдзуми это очень не понравилось: «Кто же бродит по лесу в одиночку с таким треском?!» Левой рукой он подхватил хоро, бесшумно перекинув ее на спину, правой – сжал рукоять меча и присел на корточки, готовый вскочить в любое мгновенье.

Шаги приближались. Теперь Тэдзуми мог видеть: невысокая хрупкая фигура стремительно двигалась меж деревьев в его сторону. И одновременно услышал, что это хлипкое существо («Подросток?») не просто громко дышит, а явно плачет. И плачет в голос, со свистом и хлюпаньем вдыхая, а выдыхая с тоненьким подвыванием.

«Девушка», – разглядел Тэдзуми и, вложив меч в ножны, опять улегся бы в траву, если бы его вдруг не посетила озадачивающая мысль. «Девушка? Здесь? Одна? Ладно, допустим, это ее дело, ее жизнь (ее карма – как сказал бы учивший меня монах), но что-то меня настораживает. Что?» И тут же понял: рыдающая девушка шла не по дороге – треща редким кустарником, путаясь и спотыкаясь в траве, – она не помня себя бежала прямиком к реке, не обращая никакого внимания на то, что мокрые ветки деревьев хлещут ее по лицу, а руки бьют воздух широкими махами, раздирая в клочья рукава простой рубашки-косодэ.

«Берег крутой, – только и подумал Тэдзуми. – Свалится же, дуреха!» И тут же вскочил, потому что за ничтожнейшее мгновение до этого той частью сознания, что управляла его правой рукой при фехтовании – чуть отстраненной, не контролируемой жестким вниманием, сводящим на нет интуицию, – угадал: сумасшедшая путница бежит топиться. И бросился следом.

Интуиция не подвела. Девушка была уже в двух шагах от воды, когда Тэдзуми почти настиг ее. Почти! Она оглянулась на бегу, хотя он бежал за ней едва ли не бесшумно, что-то выкрикнула в его адрес с неприятным свистом в голосе, подпрыгнула над краем отвесного берега и камнем рухнула вниз. Тэдзуми, на ходу срывая с себя хоро и меч, рванул за нею.

Вода ожгла упругим весенним холодом, перехватила ледяным обручем горло, останавливая дыхание, но Тэдзуми уже крепко держал неудачливую (или, наоборот, удачливую?) утопленницу, обхватив ее за пояс. Пришлось повозиться, выкарабкиваясь по скользкой траве на пологое место. Но, в общем, Тэдзуми мог поздравить себя если не со спасением девушки, так хотя бы с тем, что за то короткое время, что они провели в воде, их почти не снесло по течению и воды они не наглотались. Свое оружие и сумку он заприметил неподалеку, а заприметив, принялся разбираться с горе-утопленницей.

Заняться было чем: девчонка норовила вырваться из его рук и броситься обратно в речку. И молотила руками, будто била крыльями огромная обезумевшая птица, попавшая в силки. Еще немного – и она, пожалуй, вырвалась бы. Пришлось применить грубую силу и обхватить ее поперек, прижав к туловищу бессмысленно двигающиеся руки, как пеленают младенцев. Девушка еще крутила головой и тянула шею, чтобы изловчиться и укусить своего спасителя куда придется. Тэдзуми сжал «объятия» еще сильнее, так что уже боялся, не хрустнули бы ее по-птичьи тонкие кости, сделал свирепое лицо и прорычал ей прямо в ухо:

– Живо уймись! А не то я отрублю тебе ноги! – Удивился при этом собственной нелепой мысли: «Почему ноги? Если рассуждать последовательно, руки ее мне куда больше мешают».

То ли перспектива обезножить показалась страдалице значительно ужаснее, чем утопление, то ли холод мокрой одежды забрал последние силы из видевшегося таким чахлым, но оказавшегося жилистым тела, но она вдруг затихла, судорожно вздохнув, и, закрыв глаза, обмякла. В этот же миг и сам Тэдзуми наконец ощутил пронизывающий до нутра холод.