Чтение онлайн

Она не знает меня в гневе. Точнее нет, это не гнев.

Это жестокость. Непоколебимая, чёткая жестокость. Столкнуться в подворотне с жестокостью— это страшно.

Она боится.

49. Девушка больше не кричит. Она сидит на скамейке, поджав ноги к себе и обхватив их руками. По её позе я понимаю, что она, скорее всего, плачет. Она — чёрный силуэт — кажется мне беззащитной и маленькой. Мне хочется помочь ей.

50. Она смотрит на меня снизу вверх, и я вижу на её глазах слёзы. Смею признать, что она держалась довольно-таки долго. Теперь она просит меня не убивать её.

— Как ты думаешь, — говорю я, — ей было страшно умирать?

Мы говорим о тебе (если это можно назвать разговором).

Она корчит лицо. То ли от страха, то ли от боли, то ли от вины, то ли ещё от чего-то.

— Так как ты думаешь?! — я перехожу на крик. Я, которая так долго контролировала себя, перехожу на крик.

Она нервно кивает головой.

Я хватаю её за волосы и оттягиваю голову назад. Её шея вся передо мной, и, если бы я была вампиром, а не дьяволом, то с удовольствием бы впилась в неё зубами. На шее висит подвеска — точно такую же я ви­дела на твоей.

Тебя похоронили без этой подвески.

Она просит.

— Я не буду тебя жалеть. Сейчас не время для моей доброты, — спокойно говорю я.

Я понимаю, что всё слишком затягивается, что могут появиться ненужные люди, которые станут осуждать меня, давать против меня показания (да, мы это уже проходили). Люди, которые могут случайно попасть в тёмную подворотню и столкнутся с моей жесто­костью.

Всё слишком затягивается. Я достаю нож. Она хочет подняться с колен, убежать. Она, задыхаясь от слёз, что-то говорит, закрывается руками. А во мне столько силы, что я даже не замечаю этого сопротивления. Теперь только взмах. Удар. Кровь. Труп. Улики. Дорога домой. Ужин. Всё по чёткому плану.

Её скорченное лицо. Взмах. Удар.

Аромат её крови. Аромат её смерти. Я жадно вдыхаю ноздрями её последний запах. Смерть её запаха. Смерть её запаха.

Ритуал.

Молитва.

Я ничего не понимаю.

— Что происходит?— спрашиваю я.

— Молитва.

— Перестаньте.

— У каждого своя молитва.

— Так нельзя.

— На тот момент я была уверена, что можно.

Мне продолжать?

— Продолжайте.

51. Девушка по-прежнему сидит на ска­мейке. Я встаю и подхожу к ней.

— Хватит реветь,— говорю я.— Идём.

Она недоверчиво смотрит на меня.

— Ну, вставай. Идём, — я протягиваю ей руку. Она хватается за неё и поднимается.

— Что случилось?— спрашиваю я.

Она идёт молча, хлюпая носом. Ей надо успокоиться, чтобы она смогла говорить. Я не придумала ещё, куда мы идём. И это не столь важно. Я знаю, что нужна ей. Как при­ятно быть нужной. Настолько ли я велико­душна, насколько хочу казаться? Играю в бла­городство, когда ещё несколько минут назад совершала преступление. Нет, это была не я. И преступления не было. Меня будут искать с собаками, но я слишком высоко. Я живу у самой крыши. Меня не найдут. Нет улик.

52. Книга— улика.

53. — Куда мы идём? — наконец-то спраши­вает девушка.

—Я не знаю. Слава Богу, дорог хватает, и мы можем идти бесконечно, пока не стоп­чутся ботинки.

— Мне утром на работу, — произносит она.

— Хорошо.

Я иду быстро, словно опаздываю на какую– то важную встречу. Она спешит за мной. В какой-то момент я задумалась о том, зачем я повела её за собой. Зачем мне эта девушка с соплями и медленным шагом? Для игры в «помощника»? Мне кажется, я обманываю её и обманываю себя. Я останавливаюсь и резко поворачиваюсь к ней. Кладу руки на её плечи, и, смотря в её грустные, заплаканные и несколько пустые глаза, произношу:

— Послушай, я, наверное, неправильно поступаю, — но я не договариваю. Я пре­рываю себя и понимаю, что мне не стоит её отталкивать от себя.

Она смотрит и ждёт продолжения. Она прикусывает губу. Она сдерживает слёзы.

— Послушай! — и я обнимаю её сильно­сильно, — послушай, всё хорошо будет. Честно.— Я глажу её по голове. — Ты не реви. Слышишь? Всё хорошо будет.

Она плачет, прижимаясь ко мне.

Вот он — пик благородности.

Только я не могу понять, кто кому больше нужен: она — мне, или я — ей. Мы разы­грываем трагикомедию. Она — жертва. Я — спаситель.

А может всё совсем наоборот? Я— жертва, а она— спаситель.

Она плачет, прижимаясь ко мне.

— Тише. Тише. Всё будет хорошо. Всё пройдёт.

Главное мне не перепутать текст.

54. Она не говорит мне, что произошло с ней, и я вижу, что мне не обязательно это знать. Мне даже не интересно. Ведь, испытывая боль, известную мне, я в состоянии понять боль любую. Поэтому я просто чувствую то, как ей тяжело. Маленькая, несчастная, глу­пенькая, слёзная. Она придумала себе горе и свято верит, что это самое страшное, что может случиться.

Можно ли мне плакать рядом с ней? Мож­но ли расслабиться, перестать себя контро­лировать, закричать, сойти с ума, ходить кругами,

ходить кругами и говорить, говорить, говорить?

Могу ли я себе это позволить, чтобы добить это создание силой своей боли?

— Тише, тише.— повторяю я вслух,— всё будет хорошо. Я понимаю тебя. Тише.

Так мы стоим с ней какое-то время.

Время, за которое я давлюсь своими сле­зами, которых она не видит.

Время, за которое я чувствую её открытость передо мной.

Время, за которое я успеваю пережить по­терю тебя второй раз.

Время, за которое она успевает успо­коиться.

55.— Ты любишь крыши?— спрашиваю у неё я, когда она перестаёт плакать.

— Не знаю.— Пожимает она плечами.

— Пойдём, я отведу тебя на крышу. Там ты сможешь понять любишь ты крыши или нет. Пойдёшь? Не боишься идти со мной?

— А что тебя боятся?!— засмеялась она.— Ты ведь не какой-нибудь маньяк-убийца. Ты доб­рая.

Я не маньяк-убийца. Я не маньяк-убийца. Я добрая. Я не маньяк-убийца. Я просто убийца (в сознании). Я убийца, но не маньяк-убийца. Что хуже? Что лучше? Я— добрый убийца. Нор­мально. На меня повесили ярлык «добрая» только за то, что я подошла и спросила «что случилось?».

Как легко быть доброй.

Никого не интересует, что я могу застре­лить, зарезать или задушить.

— Эй, о чём ты задумалась? — обращается ко мне девушка.

— Да так. Я вот подумала, может ли человек, совершить преступление и остаться человеком? Может ли он быть добрым, пони­мающим, может ли он любить, если он ре­шился, если он взял на себя ответственность забрать чью-то жизнь? Может ли убийца не быть убийцей? А быть освободителем, быть судьёй, быть честным, справедливым. Может ли убийца быть счастливым? Может ли он забыть о своём преступлении? Или убить— это совсем не страшно? Может ли.. ?