Чтение онлайн

– В вашем положении это нехорошо. Блуд - смертный грех, тогда как содомия - грех простительный. Поэтому я гомосексуален, как лосось в нерест,. Это всем известно.

– Непонятная метафора...

– Вам недостает поэтического воображения.
– Сэр Ивлин засмеялся. Тони думал, что смех у него тоже будет фальстафовский, как и весь он, но вместо этого услышал сухое поперхивание. Звуки эти соответствовали, впрочем, его мелким чертам - ротику, носику, глазкам - на большом, круглом, красном, заплывшем лице.

– Какое у вас впечатление от утреннего заседания, сэр Ивлин?
– спросил Тони вежливо.

– Меня сморил сон. Я бы так и не проснулся, если бы не итальяшка с его болтовней о нейроинженерии. Этого я не смог вынести,

Митси, надутая брюнетка, принесла сэру Ивлину суп с Knodels. Он заказал бутылку вина.

– Большую бутылку?
– спросила Митси.

– Главное, чтобы была полная, Schatzchen.

Вид у него был такой, словно он готовится ущипнуть официантку за аппетитный зад. Однако та не отреагировала на "киску", зато зачем-то протерла салфеткой рюмку Тони, глядя в пространство.

– Вряд ли я пойду на дневное заседание, - сообщил Блад.
– Деревенские красавчики собираются устроить соревнование по борьбе. Пойдете со мной? Конечно нет! Послушным мальчикам надо в школу.

– Позвольте к вам присоединиться?
– Темноволосый мужчина с орлиным ликом и французским акцентом, только что появившийся в столовой, уселся напротив Тони.

– Риторический вопрос!
– бросил Блад.
– Вы же знаете, что я не могу ответить "нет", Петижак, как бы я ни ненавидел ваше желтое нутро.

Профессор Раймон Петижак хищно улыбнулся Тони.

– "Желтое" - это потому, что он считает меня маоистом, а "нутро" потому, что он только и думает о своем пищеварении. А так - чрезвычайно милый человек.
– Он налил себе вина.

– Лягушатники называют это "картезианским здравомыслием", - сказал Блад, обращаясь к Тони.
– A propos*, Петижак, если вам хочется вина, закажите собственную бутылку.

– Именно это Веблен и называет расточительностью общества потребления. Я выпью не больше одной рюмки.
– Француз обернулся к Тони.
– Не увлекайтесь этой горькой жидкостью, если вы, так сказать, принимаете близко к сердцу свою печень.

– Даже высокомерным "так сказать" нельзя оправдаться за смешанную метафору, - фыркнул Блад.

– А что касается лягушек, - продолжал Петижак, по-прежнему обращаясь к Тони, - то наш cher Maitre устарел. Мои соотечественники давно уже отказались от вкусных лягушачьих лапок в чесноке и перешли к хот-догам и гамбургерам, навязанным проклятыми империалистами, кока-колонизаторами. Mon cher, c'est fini.

– Не смейте называть нашего юного братца "мой дорогой"!
– сказал Блад.

– Вы меня неправильно поняли. Я даже вас могу назвать "mon cher", ничем особенно не рискуя. А что касается картезианского здравомыслия, то здесь вы устарели вдвойне. Картезианский дуализм давно уступил место гегельянской троице - тезису-антитезису-синтезу - нашедшей выражение в марксистско-ленинской диалектике. Последняя, в свою очередь, была проинтерпретирована в философии председателя Мао, а также совмещена с экзистенциализмом Сартра и со структурной антропологией Леви-Строса. Так что, как видите...

– Ни черта не вижу!
– огрызнулся Блад, изучая полную тарелку тушеного мяса, которую перед ним поставила презрительная Митси.
– Разве что гуляш.

– Вы о блюде или о философии?
– спросил Тони.

– О том и о другом.

– Совершенно верно, гуляш, - с энтузиазмом подтвердил Петижак.
– Мы готовим очень острое идеологическое рагу. Смотрите, не обожгите рот.

– Обезьяний лепет.

– Возможно. Но юные бабуины доказали, что настроены серьезно, когда захватили цитадели так называемой учености.

– И изрядно в ней нагадили. Какое это имеет отношение к структурной антропологии?

– Видно, что вы не читали Леви-Строса. Блад вытаращил глаза.

– Сейчас я вас удивлю. Я пытался. Полная абракадабра! Я просто глазам не поверил. Попытался еще раз - и обнаружил диалектику вываренной, пережаренной, перекопченной пищи, параллель между медом и менструальной кровью, сотни страниц безумной словесной эквилибристики. Величайшая мистификация после питлдауского черепа. Но в ней легко увязнуть - как в меде.

Лицо Блада приобрело оттенок красного вина, глаза вылезли из орбит.

– Не знал, что вас так интересует антропология, - сказал Петижак. Согласен, великого Леви иногда заносит. Галльская традиция, знаете ли... Но юных бабуинов влечет к нему совсем не из-за этого. Все дело в выводах, которые он делает из анализа греческой мифологии: "Если Общество хочет выжить, дочери должны предать родителей, сыновья должны сокрушить отцов".

– А вы, выходит, перешли на сторону бабуинов? Интеллектуальное сутенерство!

– Я на стороне Истории. А История - на нашей стороне.

– Этот вздор я слышал еще тогда, когда сам принадлежал к бабуинам - в тридцатые годы. Но в те времена созидателем Истории мнил себя так называемый революционный пролетариат. А нынче эта роль перешла к волосатым бабуинам.

– Да, я на стороне бабуинов. Но ситуация выглядит по-другому. Ваше поколение "розовых тридцатых" страдало прискорбной наивностью. Вы отвергали свое, реальное общество и верили в Утопию - в пятилетние планы и балалайки. У вас была двойная мотивация: восстание против статус-кво и преданность идеалу - притяжение и отторжение, минус и плюс, магнитное поле. Мы же верим исключительно в минус. Ни миражей, ни иллюзий, ни программ, только НЕТ. Нет, no, non, nein, полиция - свиньи, merde*!
– Он улыбнулся, как добродушный Мефистофель.

– Как же вы именуете свою философию? Дерьмологая? По-моему, вы всего лишь клоун!
– заявил Блад.

– Кто бы говорил...
– отозвался Петижак.

– Все мы притворщики. Но некоторые притворяются больше других.

Тони, несколько минут почтительно слушавший перепалку, наконец вмешался:

– Вы обсуждаете экзистенциальный вакуум, словно это новое явление. А он, возможно, существовал всегда. Недавно я прочел Экклезиаста в новом английском переводе, где "суета" заменена вакуумом: "Пустота, пустота, все пустота и погоня за ветром..." Эти слова восходят к Бронзовому веку, когда Бога еще считали живым.

– Маловато духовного комфорта, - заметил Блад.

– Ваал был богом хиппи, - сообщил Петижак. Блад пожал плечами, подозрительно глядя на принесенный Митси десерт. Это был шоколадный торт под названием "Pischinger", знаменитый венский рецепт; на кухне только и пришлось, что вскрыть банку, сделанную в штате Огайо: Фонд закупил целую партию консервированного лакомства у затоварившейся американской армии.

III

Во вторую ночь два участника симпозиума рыдали в подушку. Бруно Калецки рыдал, содрогаясь от икоты, потому что снова не сдержался и вызвал всеобщую ненависть приступом словесного поноса, хотя давал себе слово, что никогда больше себе подобного не позволит. Харриет рыдала, превратившись от слез в маленькую беспомощную девочку, отчасти из жалости к Нико, выглядевшему ужасно огорченным после неудачной вступительной дискуссии, отчасти потому, что чувствовала себя слишком старой и некрасивой, чтобы понравиться голубоглазому Тони, к которому внезапно воспылала пылкой страстью.