Чтение онлайн

– Женя! Я люблю тебя! Ты единственная светлая женщина в моей жизни! Если бы ты знала, что мне пришлось испытать, ты не обратила бы никакого внимания на Никольскую!

– Может быть, ты когда-нибудь расскажешь мне о своих тяжелых испытаниях, – невесело улыбнулась Женя. – Только не сегодня. Сегодня мне пора…

Она не позволила ему себя провожать и вышла на улицу одна.

Погода совсем расквасилась. Когда Женя выходила из заводской проходной, даже чуть-чуть подмораживало, и все вокруг было осыпано белой, скрипучей под ногами крупкой. Сейчас потекло все: и залежалый снег, и утренняя крупка. Хотя она, конечно, стаяла первой…

Жене было очень жарко в тяжелой дубленке. Она расстегнула две верхние пуговицы и ослабила шарф. Не помогло. Сашины так и не смытые поцелуи отслаивались и стекали с ее тела вместе с отвратительными струйками пота. Пора срочно переодеваться в демисезонную куртку.

От улицы Ижорского Батальона до Жениной Тверской идти было довольно далеко. Можно, конечно, поехать на автобусе, но для транспорта такое расстояние – сущий пустяк. Если автобус подойдет быстро, то Жене, еще толком не очнувшейся от объятий одного мужчины, придется прямо в таком вот не очнувшемся виде возвращаться к другому. Пожалуй, момент возвращения нужно как-нибудь отдалить. Хотя бы дорогой. И Женя, скользя, то и дело сползая в лужи и чертыхаясь, что очень отвлекало ее от дум о Саше, пошлепала пешком.

Надо сказать, что Женя не любила межсезонья. Ей всегда было лень доставать из шкафов слежавшуюся одежду, гладить, чистить и приводить в порядок. Она никогда не спешила, тем более что питерская погода очень любит меняться. Только припрячешь зимнюю одежду, а тебе – раз – и сугробы по колено, и еще дополнительно минус пятнадцать по Цельсию. Женина мама тоже, очевидно, не любила межсезонья и никогда не спешила переодевать дочь. Когда Женя была девочкой, всегда дольше своих друзей ходила в мутоновой шубке. Это было невыносимо. И не потому, что жарко. В детстве плохо разбираешься, когда жарко, а когда холодно. Невыносимо, потому что не как все.

…Однажды весенним днем, еще в бытность на улице Вокзальной, Женя вышла во двор в своей желтой мутоновой шубке и в рыжей шапке из искусственного меха с брошкой в виде розового утенка, небрежно приколотой где-то напротив правого уха. Галка с Людой Никольской, разумеется, уже переоделись в драповые пальто. У Люды оно было рябое и очень взрослое. Потом Женя узнала, что такой черно-белый узор ткани называется «куриная лапка». Галку уродливо обтягивало что-то жалко-кургузое неопределенного цвета, но зато без унизительного мутона. До пяти часов Женя промаялась в своей шубе, как представитель национальных меньшинств среди основной массы населения страны, а потом пришел с работы папа. Он весело крикнул: «Женька, ты чего ходишь как снеговик?» – и разрешил ей переодеться. Дочь мигом вытащила из шкафа жутко мятое пальто, красное в черную клетку, и вязаную «сотами» шапку. Вечный хвостик на макушке образовал посреди ее головы нечто вроде трикотажного рога, но Женю с папой он ничуть не смутил, равно как и жеваное пальто.

Во дворе к этому времени осталась одна только Люда, которая переговаривалась с высунувшимся в окно танцором Леней Долинским. Женя радостно подскочила к Люде. Долинский тут же захлопнул фрамугу. Видимо, его тонкую артистическую натуру оскорбил вид демисезонной Жени. Люда не успела как следует огорчиться исчезновению Лени, потому что в тот же самый момент из соседнего подъезда вышла на прогулку Валька-Который Час. В шубе. Не в мутоновой, что еще куда бы ни шло, а в очень пушистой, из серого кролика. И в шапке. Непонятно из кого, но тоже очень по-зимнему меховой. Даже вечная Валькина кукла была замотана в огрызок какого-то рыженького клочковатого меха. Люда с Женей обнялись, как две молочные сестры, и, не сговариваясь, в унисон три раза пропели Вальке-Который Час самую подходящую для такого случая песню: «Зима-лето-попугай, наше лето не пугай!» Валька скуксилась, съежилась и убралась обратно в свой подъезд, где и простояла за дверью, пока не распалась стихийно образовавшаяся пара Жени с Людой. Никольская, чтобы не позориться рядом с мятой Женей, тут же вспомнила о каких-то своих взрослых делах и ушла со двора. Женя еще немного одиноко послонялась среди луж, промочила ноги и была уведена домой возвратившейся с работы мамой, которую чуть не хватил удар при виде дочернего вязаного рога, неглаженого пальто и закрученных винтом на тонких ногах толстых синих рейтуз…

Нынешняя взрослая и очень вспотевшая под дубленкой Женя поражалась тому, что бывшим друзьям из старого двора вдруг довелось встретиться, да еще в такой щекотливой ситуации. Разумеется, синий халат, зубная щетка и пластмассовая заколка принадлежали Никольской. Если она и не была Сашиной женой, то явно была главной среди любовниц. Она так и сказала: «Вы приходите и уходите, а я остаюсь». Неужели их отношения тянутся с детства? Тогда она действительно главная. Даже главнее какой-то там временной жены…

Женя огорчилась тому, что уже приспособилась к дороге и опять сползла мыслями к Ермоленко. Надо его отрезать от себя, хотя бы на сегодняшний вечер, тем более что ее дом уже практически в двух шагах. Стоит только завернуть за угол – и все…

Сергей не встретил ее вопросом: «Ты была у него?» – потому что вообще не встретил. То, что он все-таки находится дома, Женя поняла по его куртке, мирно висящей во встроенном шкафу в коридоре, и сапогам, уютно приткнувшимся к ее домашним тапочкам. Игоря дома не было. Наверняка гулял где-нибудь со своей Таней.

Женя повесила дубленку рядом с мужниной курткой и прошла в ванную. Хорошо, что не надо ничего говорить Сергею. Можно наконец смыть с себя все, что давно хотелось. Она успела снять только свитер и футболку, когда в двери заскрежетал ключ. Женя поняла, что вернулся сын, и расстегнула молнию на джинсах. Судя по звукам, смерчем ворвавшийся в квартиру Игорь сунулся зачем-то к Сергею в комнату, что-то ему сказал, выскочил в коридор и замолотил по двери ванной, казалось, сразу десятью кулаками.

– Мама! Где ты была? – крикнул он. – У тебя мобила не отвечает! Отцу плохо! Я в аптеку бегал!

Женя выскочила из ванной в бюстгальтере, расстегнутых джинсах и бросилась в спальню.

– Что? Что случилось? – прерывающимся от волнения голосом спросила она мужа, который лежал на кровати с зеленоватым лицом и сизыми губами.

– Не знаю, – слабо прошелестел Сергей, – живот почему-то болит.

– Что? Где? Давно? – сыпала вопросами Женя, ощупывая тело мужа, будто могла определить руками, что с ним произошло.

– Везде… с утра…

– Но-шпу пил?

– Пил… всю выпил…

– Я еще принес… и тут вот что-то другое, в аптеке посоветовали, – ввернул Игорь и положил на журнальный столик две упаковки лекарств, ярких, будто не с таблетками, а с конфетами-монпансье.

– Выпил, и что? – с надеждой спросила Женя, хотя видно было, что толку от но-шпы никакого.

– Ничего… – подтвердил ее догадку муж.

– Понятно… Надо срочно вызвать «Скорую»!

– Не надо, пройдет! – попытался крикнуть Сергей и даже хотел привстать, но тут же рухнул обратно на подушку, а лоб его мгновенно покрыли капли пота.

– Звони, Игорь, в «Скорую», – прошептала Женя, потому что от волнения сама не смогла бы попасть пальцем на нужную кнопку телефона.

Приехавшая по вызову толстенькая и коротенькая врач сказала:

– Быстро собирайте больного, поехали!

– Что с ним? – по-петушиному задиристо крикнула Женя.

– Острый живот, – сказала ничего не значащую фразу врач, но Жене сразу стало легче, потому что какой-никакой диагноз все-таки поставлен. Врачи – они на то и врачи, что знают, как лечить «острый живот».