Чтение онлайн

–  А ты думаешь, Зюганов может победить на выборах?
– спрашивает Оксана

–  Шутишь?
– отвечает Глеб.
– Посмотри, что по телику творится. С этим покончено. Ты скажи лучше, кого из ребят видела?

–  Да почти никого, - пожимает плечами Оксана.
– Вот Емелю, Ирку, Абрамова и Светку Луневу видела, благо, они вместе работают… Феликса еще - а так почти никого.

–  И как они?

–  Нормально. Мало изменились. Приятно, что они как-то нашли себе нишу в совке.

Слово "совок" никто не говорил уже лет пять и Глеб снова думает: Оксана тоже мало изменилась. Живя в Москве, он, наверное, видит одноклассников реже, чем наезжавшая сюда Оксана. По большому счету, это неслучайно: уже десять лет назад он знал, что им не о чем говорить. Глеб старался походить на Таниных друзей и не хотел возвращаться к тому, что осталось позади. Теперь следует признать: силы потрачены зря - встречая старых приятелей или даже незнакомых матшкольников, вроде Оси, Глеб чувствует, будто вернулся домой. Немного грустное возвращение человека, который понял, что мало приспособлен для жизни в других местах. Нечто подобное, вероятно, испытала бы Оксана, репатриируйся она в Москву.

–  Было приятно их повидать, - продолжает она.
– Особенно Емелю. Он был какой-то очень светлый. Вспоминал, как мы вместе учились.

–  Было дело, - кивает Глеб. Ему тоже было что вспомнить.

–  Он, кстати, недавно Маринку Царёву встретил. Тебе не рассказывал?

–  Нет.

Маринка Царёва. Суток не прошло, как Витя сказал: "Это все из-за Маринки Царёвой", - и вот снова. Первая красавица класса, исчезнувшая, по словам Феликса, сразу после выпуска, - почти как Глеб.

–  У меня было ощущение, что между ними что-то есть… мне показалось, неслучайно он мне рассказал, лишь когда мы вдвоем остались.

–  Думаешь?

Вот странно. Никогда бы не подумал, что одноклассники могут заводить любовниц и изменять друг другу. Почему-то казалось: для них до сих пор секс - скорее тема для шуток, чем реальное действие. Да, они шутили в школе о сексе… почти всегда о сексе. Однообразные шутки подростков, которые видели голых женщин лишь на репродукциях картин из Эрмитажа.

–  Я не знаю. Вы же все в нее были тогда влюблены.

–  Ну, только не я, - качает головой Глеб.
– Ну, Чак, Абрамов, Вольфсон… как, кстати, он поживает?

–  Не знаю, - раздраженно отвечает Оксана.
– Почему вы все думаете, что, если мы оба живем в Америке, то общаемся друг с другом больше, чем вы с нами? Между нами четыре часа лета и три часа разницы. Впрочем, сейчас я специально взяла билет через Сан-Франциско, чтобы с ним повидаться.

–  Привет ему передавай.

Глеб смотрит на Оксану и пытается увидеть ту девочку, в которую был влюблен когда-то. Густые брови, темные волосы, карие глаза. Ему кажется, это все, что он помнит об Оксане - и вот брови, волосы, глаза на месте, но знакомый образ не складывается.

Телефонный звонок. В трубке - третий раз за день - полузабытый голос. На этот раз - Феликс Ляхов.

–  Привет, Железный, - говорит Глеб.
– У меня Оксана как раз сидит.

–  Она уже знает?

–  О чем?

У Феликса такой голос, что на секунду возвращается позабытое ощущение ваты в воздухе. Серой, вязкой ваты, заполнявшей кухню, - даже лица Оксаны не разглядеть.

–  Мишка Емельянов вчера застрелился.

Сквозь вату Глеб выходит в коридор, волоча за собой длинный телефонный шнур.

–  Да ты что?

–  Никто не знает, в чем дело, - продолжает Феликс.
– Ирка в истерике, Абрамова никто не может найти. Похоже, у них там неприятности в конторе.

–  Боже мой, боже мой, - механически повторяет Глеб. Перед глазами - пожилая женщина. Она цепляется руками за гроб и кричит: "Сыночка, сыночка моя!" - а поверх этой картины, точно в авангардном фильме, - утреннее лицо Абрамова, посеревшее от страха.

–  Короче, похороны послезавтра, в два.

–  Приду, да, конечно.

Он хочет спросить, звонил ли Феликс Маринке, но тот уже повесил трубку. Глеб возвращается на кухню. Лучше всего сейчас выгнать Оксану и лечь спать.

–  Что случилось?
– спрашивает Оксана.

–  Ты когда уезжаешь?
– говорит он вместо ответа.

–  Завтра.

Да, думает Глеб, тогда не скажу. Пускай ей Вольфсон скажет в Сан-Франциско: кто-нибудь ему напишет. Пусть Оксана улетит из России с легким сердцем.

–  Жалко, что так ненадолго.
– Он вздыхает и наконец говорит то, на что не мог решиться весь вечер: - А помнишь, как мы танцевали после выпускного?

–  Помню, - улыбается Оксана.
– Хотя довольно смутно. Я была в тебя немножко влюблена.

За окном в летних сумерках раздаются пьяные голоса подростков: они буха?ют на детской площадке.

–  Я был в тебя очень влюблен, - говорит Глеб.
– Может, сильнее, чем в кого-либо. Кроме, наверное, моей жены.

–  Ну, прости тогда, - отвечает Оксана.

–  За что?

–  Что все так вышло. Если б мне было не шестнадцать, а двадцать, я бы тебе хоть дала.

Она смотрит прямо в глаза, и Глеб понимает: сейчас он этого не хочет. Дети, когда-то любившие друг друга, умерли так же бесповоротно, как Леша Чаковский или Миша Емельянов. Никакой сексуальный акт их не воскресит.

–  Матшкольные мальчики и девочки, - продолжает Оксана, - в школе не трахаются.

–  Почему?
– спрашивает Глеб. Грусть, почти непереносимая в своей материальности, сгущается в кухне.
– Марина с Чаком трахались.

–  Да ну?

–  Он мне сам рассказывал. Они переспали, когда мы ездили в Питер.

Ноябрь, 1983 год

Здесь должен быть фонтан, но он не бьет, повторяю я про себя, однако сырость северная наша, освобождает власти от забот, и жажды не испытывает чаша.

Увидеть фонтан памяти героев полуострова Ханко нам так и не удалось. Сырости, впрочем, и так хватает. Не февральская, но ноябрьская морось висит в воздухе. В такую погоду нетрудно поднять народ на революцию: в самом деле, нечего терять, кроме своих цепей.

Цепи повсюду - на мостах, оградах каналов, украшениях памятников. Этому городу их потерять не грозит.

На стрелке Васильевского Лешка Чаковский разводит руки и орет: Вот сюда я приду умирать! Мелкие капли дождя падают ему на лицо. Вольфсон и Абрамов смотрят осуждающе, Емеля спрашивает: А почему именно сюда? Оксана отводит мокрые волосы с лица, ежась на влажном осеннем ветру, дрожит в синей курточке из "Детского мира", что-то шепчет Светке Луневой. Лажа кричит: Все в автобус! и мы один за другим лезем в двери туристического "икаруса".

Река цвета консервной жести остается за окнами материализовавшейся цитатой. Этому городу не грозит немота: любой камень может обернуться поэтической строчкой. Стихи висят в воздухе фирменной петербургской сыростью.

–  Ты придурок, Чак, - говорю я, - засыплешься по глупому, на хрен надо?

–  Да ладно, - отвечает Чак, - я ничего такого и в виду не имел. Мол, так здесь классно, что умереть не жалко, вот и все. А ты что подумал?

Улыбается ехидно, как всегда. Чаку закон не писан. Родители в Академии наук, дедушка - член-корр, если что - отмажут. У Чака всегда все будет хорошо - после школы он поступит на мехмат, пятая графа у него чистая, никаких проблем. В аттестате - одни пятерки, даже по физкультуре. Плакатный красавец, широкоплечий блондин, Джин Грин Неприкасаемый. Не бэ, говорит он мне.