Девять десятых
Шрифт:
— Хорошо, — коротко ответил Турбин, — т-так вот, значит, вы и этот т-товарищ…
Он вытащил из кармана мундштук и принялся прилаживать к нему толстую самокрутку.
— В д-двух словах, — нужно возможно скорее открыть огонь п-по Зимнему. Здешние артиллеристы из к-крепости отказываются стрелять… Дело в том, что…
Он остановился, втиснув наконец самокрутку в мундштук и шаря по карманам за спичками.
— Д-дело в том, что орудия, по их словам, неисправны. То есть не только по их словам… Я обязан п-предупредить, — вдруг объяснил он, поднимая голову и растерянно взглядывая на человека в очках.
— Разумеется, это ваша обязанность, — нетерпеливо проворчал тот.
— Орудия, по-видимому, действительно н-неисправны. Здешние артиллеристы указывают на то, что н-некоторые части заржавели и с этими… как их… с к-компрессорами тоже что-то неладно. Одним словом, стрельба из этих орудий сопряжена с большим риском.
— Так вот… если вы р-решаетесь, — закончил он и, найдя наконец спички, выпустил из рта огромную струю вонючего дыма. Губы у него чуть-чуть вздрагивали от волнения.
— Нужно сперва орудия осмотреть… Может, врут, что испорчены, — хмуро проворчал Кривенко.
Матрос без всякой причины подмигнул человеку в очках, встретившему это довольно равнодушно.
— Товарищ комиссар, — спросил он у Турбина, — орудия полевые или крепостные и какого калибра?
— П-полевые трехдюймовки.
— Ах ты дьявол! — вдруг удивился матрос. — Из полевых не приходилось стрелять. Ну да ладно!.. Справимся.
На дворе стало еще темнее. Шел дождь. Сильная ружейная перестрелка слышалась со стороны дворца.
Красногвардеец, провожавший Кривенко и матроса к орудиям, поминутно вваливался в лужи, грязь летела во все стороны, он ругался, проклиная весь свет — и юнкеров, и комиссара, и своих спутников, и какого-то Ваську Гвоздева, которому доставалось больше других.
Матрос время от времени останавливался и начинал вразумлять его:
— Ты, так твою так, не имеешь права по моциону так выражаться на людей! Люди идут стрелять из орудий, которые к курицыной тетке годятся, а он выражается. Щелкну тебя по шее, враз сядешь!
Неподалеку от «лагерей» Кривенко спросил у него:
— Как тебя зовут?
— Спирькой! — весело ответил матрос.
— Да не Спирька, а фамилию скажи, — хмуро поправил Кривенко.
Матрос насмешливо посмотрел на Кривенко и свистнул.
— Спиридон Матвеевич Голубков, моряк Второго балтийского экипажа.
Голые ветлы показались за крепостными стенами — там неуклюже торчали дула орудий. Несколько солдат бродили возле них и, против всех артиллерийских законов, курили самокрутки.
В течение пятнадцати минут Кривенко и матрос с помощью солдат, державших фонари и лампы, готовивших пыжи, протиравших тряпками каналы стволов, осматривали орудия. Потом между ними произошел короткий разговор:
— Предохранителей нет, — сказал матрос.
— Ладно, нужно будет после каждого выстрела ждать по две-три минуты, — отвечал Кривенко.
— Выбрасывателей нет…
— Выбьем прибойником!
— Ржавчина во всех стволах и на всех затворах.
— Сойдет!
— У этих двух забоины в каморе, у наружного среза.
— Ну и что же, забоины… Пустяки!
— У этой трубка ударника раздута.
— Не беда!
И, наконец, матрос произнес самое страшное:
— И насчет компрессоров тоже… Не соврали…
Кривенко замедлил ответом:
— Да… Мало масла. Ну, что ж…
Матрос подошел к нему ближе и сказал негромко:
— Разорвет…
Кривенко поднял на него глаза — у матроса было серьезное, бледное лицо.
Он ответил сухо:
— Не знаю…
— Э, была не была! — высоким голосом закричал матрос, — заряжаем!
Он открыл затвор первого орудия. Кривенко уже подносил к каналу ствола снаряд.
Так начался штурм.
Так начался штурм.
Зимний дворец не в первый раз был атакован революционными войсками. Не в первый раз растерявшееся правительство было свидетелем того, как восставшие солдаты располагались под стенами этого здания. 14 декабря 1825 года дворец был взят лейб-гренадерским полком, предводительствуемым маленьким кривоногим офицером.
Этого офицера звали Пановым, и вместе с необыкновенным счастьем, которое сопутствовало ему по пути от Гренадерских казарм до Сенатской площади, история сохранила трудно объяснимые черты его поведения.
Проходя мимо Петропавловской крепости, он занял этот важнейший стратегический пункт со своими четырьмя ротами и через четверть часа покинул его, не оставив в крепости ни малейшего следа своего пребывания.
Проходя мимо Зимнего дворца, он занял его, — солдаты были уже во дворе, у тех самых входов, но которым девяносто два года спустя во дворец проникли петроградские красногвардейцы, — и через три минуты ушел из дворца на Сенатскую площадь.
Не в первый раз дворец атакован восставшими. Но в первый раз его стены видели не уланские кивера, а измызганные солдатские фуражки, не гвардейские мундиры, а черные матросские бушлаты.
В грохоте орудий и непрерывной сухой дроби пулеметов Шахов не различал ближайших звуков — топота шагов, звона оружия, слов приказа, которыми ротные и взводные командиры пытались внести хоть какой-нибудь порядок в движенье солдатской массы.
Вокруг него, как черная река, заполняя всю улицу, шли солдаты.
Только время от времени звуки стрельбы спадали, и тогда в сознании, напряженном и пустом, с неожиданной силой отпечатывался каждый шорох.
Шахов начинал чувствовать звонкую легкость в голове и вспоминал, что он — голоден, что он целый день ничего не ел.
В густой темноте вместе с отрядом Кривенко он прошел Морскую и сквозь арку Главного штаба впервые за весь день увидел Дворцовую площадь.
Он остановился, и весь отряд на одно мгновенье подался назад.
Площадь была озарена бледным, задымленным светом, со всех сторон, со всех прилегающих улиц, из-за каждого угла смутными тенями неслись, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь, цепи солдат, красногвардейцев, матросов.
Окна Зимнего были освещены; в этом свете у баррикад были видны броневики, облепленные темной массой людей.
Без одного слова команды, без возгласов и пения, отряд продвинулся под аркой и вышел на открытое место.
Шахов бежал, забывая нагибаться, и заметил это, только когда сзади раздался крик: «Нагнись!»
И снова напряженное и звонкое сознание, которое как будто было не в нем, а где-то отдельно, отметило, что давеча днем солдаты шутили над тем, что красногвардейцы во время перебежек никогда не наклоняют голову.