Чтение онлайн

– Простудишься! – крикнул отец, уходя под навес. – Иди, выпей чего-нибудь горячительного!

Горячительным оказался десятилетний «Джони Уокер», закусываемый дарьиными сэндвичами.

– А что это у тебя? – Дмитрий Павлович осторожно коснулся шрама на груди сына.

– Напоролся на сломанную ветку, – сказал Андрей так, как объяснял всем.

– Болит?

– Нет.

– Ты не писал нам ничего, – упрекнул отец.

– Разве? – удивился Андрей. – Ну, это случилось полтора года назад. Не хотел тревожить вас из-за пустяков. Вы ведь сразу представляете себе всякие ужасы, – и подумал, как я мог сообщить им о своим ранении?

– Знаешь, – он перевел разговор на другое, – я вчера проводил профессора и ребят домой. Было очень грустно…

Наконец, Дмитрий Павлович спросил о том, что без алкоголя звучало бы не слишком деликатно:

– Прости… Как теперь будет у вас с… Юдит после этой неудавшейся свадьбы?

Сын не сразу ответил:

– Хорошо бы поехать на Кипр. Там можно оформить гражданский брак. Но меня отсюда вряд ли выпустят или не впустят назад: моя виза скоро кончается.

– А вы… не могли бы жить с нами… в Петербурге?

– Если бы! – вырвалось у того. – Да нет, Юдит не расстанется с родителями, – он сжал зубы, – а я – с ней…

Мимо, обнявшись, прошли парень и девушка в купальниках, прилипших к их стройным телам.

– Папа, что такое ревность? Может быть, человек, не ревнивый, как Отелло, не способен и так любить?

– Не думаю… в этой пьесе, по-моему, говорится не о личной драме, а социальной. Общество вокруг Отелло погрязло в пороках и не оставляет ему надежды на то, что Дездемона – исключение. Но времена меняются, и нравы тоже. Мир – театр, сказал Шекспир, и нам с тобой отведена другая роль, – отец улыбнулся, – во всяком случае, не мстителя и убийцы.

Андрей растроганно погладил его седые усы, как делал в детстве. Вот чего недоставало ему все время – проникновенных бесед с отцом, всегда удивлявшим его особым отношением к жизни… Не любопытство, а попытка понять свое собственное состояние толкнула Андрея за границы дозволенного:

– А ты… ревновал маму?

Помолчав, Дмитрий Павлович ответил откуда-то издалека:

– Иногда. Хотя уверен, без всякого основания. А это самое худшее… Видишь ли, когда есть факты, можно постараться понять и, простив, забыть. Если же их нет, все превратится в борьбу с привидениями, в унизительную слежку за чистым и безвинно страдающим существом…

Андрей признался:

– Я твой сын, папа!

– У меня все, ваша честь, – устало закончил Дмитрий Павлович. – Пора спать.

– Но почему, – не унимался Рюмин-младший, – мы непримиримы к ошибкам женщины и прощаем их себе?

Тот махнул рукой, направляясь в свою комнату:

– А это уже от неандертальца, как объяснил бы твой профессор.

– Вот оно что! – оскорбился Андрей, будто отец имел в виду его лично.

Он нервно шагал взад и вперед по траве, мокрой от только что прошедшего дождя. Дрожащими пальцами вынул мобильник. Андрей молчал, но Юдит, сразу узнав его дыхание, ахнула:

– Это ты! – И потом: – Видишь, Бог есть…

Андрей понял, что она…

– Нет, я не плачу, – быстро проговорила Юдит.

Внезапно его охватила страшная жалость к ней и себе самому. Но выразить это было выше его сил, и он только беспомощно пробормотал:

– Что ты делаешь?

– Я… Вспоминаю прошлое… как старушка, у которой все давно окончилось. Стараюсь понять, почему происходит то, а не иное. Вот два человека, почти одинаковые, я и Орли, но жизнь у нас сложилась совершенно по-разному. – Юдит замялась. – Я… не рассказывала тебе… Той ночью, когда «это случилось», я предложила ей поменяться кроватями, пошутила, что хочу видеть ее сны. Но это была ложь. Я легла в ее постель потому… Может быть, я предчувствовала то, что будет дальше. И Орли тоже, наверное, все знала, но согласилась, только очень пристально глянула на меня.

Юдит помолчала.

– Это была такая игра, – тихо продолжала она. – В детстве, да и потом, повзрослев, мы играли друг с дружкой, менялись именами, подражая голосу и жестам другой. Даже родители путали нас. Иногда мне передавалось их замешательство, и я, как они, переставала понимать, кто из нас кто… А потом Орли… умерла.

Голос Юдит был еле слышен.

– Конечно, время притупляет все. Но порой, как на вечере нашей свадьбы – или что это было – я с прежней остротой вижу сестру. Тогда сознание вины за то, что я жива, а она – нет, снова стирает разницу между нами, я становлюсь Орли, а Орли – Юдит, и отдаю ей лучшее, что выпало мне на долю, а взамен беру… этого мерзавца с липкими руками…

– Как ты сказала? – вскрикнул Андрей. – Боже мой, я мог бы понять, что все твои… грехи существуют только в воображении, а ты… – вспомнил он слова отца, – чистое, безвинно страдающее существо…

– Спасибо… Ты один знаешь, кто я… Только один… – и задохнулась.

– Ты ведь не плачешь, – напомнил он.

– Нет, – сказала Юдит, всхлипывая и смеясь…

– А теперь скажи, ты уже знаешь, как это по-русски.

– Лублу тэбя!

Радость, подстегнутая жгучим шотландским зельем, требовала от Андрея немедленно совершить что-то необычайное, ага, сказал он, тут у вас уже происходило кое-что потрясающее, ходил здесь, не омочив ног, один еврей, что ж, русских этим не удивишь, нам и море по колено, так, спускаемся вниз, и пошли, пошли, идем не хуже других, хотя здесь мелко, настоящего дождя нет давно, наверное, и тогда, двумя тысячами лет раньше, стояла засуха, погоди, тут, кажется, поглубже, но ничего, не тонем, еще шажок, черт! – он отпрянул от скользкого прикосновения какой-то рыбы и, попав в водоворот, закружился, начал падать в бездну, дыхание прервалось, серая пелена застлала глаза, и, почти теряя сознание, он увидел сквозь толщу волн Юдит, отца, и вдали – женщину с нимбом светлых волос и всепрощающей улыбкой, он не сразу понял, что это она… Ему захотелось произнести ее имя, как звал маму ребенком, подражая отцу – Маша, и вдруг заметил, что ее прекрасное лицо обращено куда-то поверх Андрея, словно она теперь не принадлежала только ему одному, и он прошептал, погибая:

– Мария, спаси меня!

Его плечи обхватили чьи-то проворные руки. Два рыбака втащили в лодку Андрея, который все же нашел в себе силы подумать: разве их не должно быть двенадцать?

Потом, обтертый до красноты остатком того же коварного виски, он сказал отцу:

– Это очень странное место… Я видел… маму…

– Ну, мне известно твое воображение, – проговорил Дмитрий Павлович. – В детстве ты часто спал у бабушки, а там, на стене, висела картинка из разноцветной фольги. Сюжет был банально-рождественский: обязательная томная луна, заснеженная елка и, конечно, сусальный ангел. Но в этом китче скрывалась тайна – при малейшем движении глаза линии и краски начинали меняться, превращаясь во что-то серьезное, значительное, никогда не повторяющееся. Луна, например, могла стать печальным лицом женщины, ангелочек – бегущей фигурой испуганного ребенка. Я не раз просил снять это странное произведение, но потом понял, что оно не пугает тебя. Ты лежал в кроватке, поворачивая голову туда и сюда, чтобы увидеть все новые образы, и улыбался. Так, наверное, развилась у тебя потребность фантазии, что – к добру или злу – осталось до сих пор…

Андрею не хотелось спать, он с трудом отказался от мысли снова позвонить Юдит, вздремнув немного, принялся ворочаться с боку на бок и, чуть забрезжило утро, разбудил отца:

– Вставайте, ваше сиятельство, нас ждут великие дела!

До Иордана они добрались за четверть часа. Библейская река буднично текла меж невысоких берегов, поросших камышом. Было тихо и сумрачно. Вверху группа мощных эвкалиптов, скорбя, окружала изломанный пень, оставшийся от их рухнувшего брата, а на опушке одиноко стояла палатка какого-то заядлого любителя природы.

Отец протянул Андрею небольшую бутылочку:

– Ну-ка, наполни ее для твоего деда. Будет подарок к его дню рождения. Шутка ли, восемьдесят пять лет!

Помня вчерашний печальный опыт, Андрей осторожно прошел поглубже и набрал прозрачной воды. Потом замер: к нему, пробираясь сквозь молочный туман, приближались черные женщины. Их мощные корпуса легко рассекали небыстрое течение, а белые платья казались парусами, ведущими в желанную гавань. Негритянки окружили светлые блики, отражавшие раннюю зарю – что, несомненно, указывало на место крещения сына божьего – и стали окунаться, осеняя себя крестами.