Чтение онлайн

Я стискиваю зубы – мне в новинку ощущение слепой ярости и злости. Не буду, не буду, пусть бьет меня, не останавливаясь, я звука не издам… Учительница во втором классе говорит угрюмому мальчику, который выше и крупнее всех нас – когда он роняет карандаш или даже ничего особенного не делает: «Пусть твой отец положит тебя к себе на колени, спустит штаны и научит уму-разуму». Она говорит это беззлобно, и становится жутко от беспечности ее тона; раз в неделю волна смущенных смешков поднимается в притихшей классной комнате, и 28 детей склоняют головы над партами с непреодолимым чувством стыда, который они сами не смогли бы себе объяснить. Я не вспоминала об этой учительнице и о чувстве разложения и удушья, которое она во мне пробуждала, с тех пор, как в третьем классе перешла в ведение грубоватой мисс Линдли. А теперь вот омерзительная картина во всей своей полноте. Она унизительнее всего того, что он делал со мной до сих пор. Все остальное – быть прикованной к кровати, скрючиваться на полу в наручниках и цепях – нежные ласки по сравнению с этой принудительной близостью двух тел, когда висишь вот так, задом кверху, будто на блюде, слушая, как кровь с шумом приливает к голове…

И конечно, в конце концов я издаю громкий вопль. Он останавливается, но не отпускает меня. Прохладной ладонью он осторожно поглаживает мою кожу, пальцами прослеживая линии от ремня; ладонь нежно проскальзывает между моих бедер, от коленей и выше, и снова вниз, и опять, медленно, вверх. «Дай мне“ вазелин”, – произносит он, – и держи ее руки». Он раздвигает мне ягодицы и пальцем надавливает на анус; ладонь у меня между ног, один скользкий палец легко входит между сомкнутыми губами. Я напрягаю каждую мышцу. Я пытаюсь сосредоточиться на желтых спиралях, которые вращаются у меня перед глазами на черном фоне плотно сжатых век, я стискиваю зубы, ногти впиваются в ладони. Отчаяние сильнее, чем в первый раз, когда он ударил меня. Я не вынесу, только не так, пожалуйста, не надо… Мое тело начинает поддаваться под медленно нарастающим давлением, вынуждающим меня жадно изгибаться на его ладони. «Ты думаешь, что знаешь, чего тебе хочется, милая, – почти шепчет он мне на ухо, – а все равно делаешь то, чего хочет твоя п…да» – яростный толчок. «Заткни ее», – говорит он, и мой рот накрывает ладонь, пахнущая духами, в которую я впиваюсь зубами, сильно, как только могу. Теперь у меня между зубов скомканный шарф, и кто-то крепко держит его, тяжело дыша у меня над правым ухом. И снова у меня во рту ничего нет, его руки ласкают меня – на сей раз мое тело уступает гораздо быстрее. «Пожалуйста, я не вынесу, пожалуйста, дай мне кончить» сменяется после очередного толчка простым «пожалуйста…» – Меня швыряют на кровать, всхлипы, заглушенные подушкой, кажутся далекими даже мне самой, меня касается язык. Подушки больше нет, надо мной его лицо, но язык все еще там, внизу, исторгает из меня стоны. Моя голова у него на плече, он растянулся рядом во всю длину своего тела, крепко прижав меня к себе рукой, пальцы приложив к моим губам, она сидит на нем верхом. Мы с ней совсем рядом друг с другом, мы смотрим друг другу в глаза, когда он кончает.

Я еду в метро, сижу в углу вагона. Прошло всего два месяца, чуть больше девяти недель, вот уже два месяца, как я потеряла контроль над собой. Напротив меня – мальчик, кудри падают на круглый лоб, рубашка расстегнута, в руках он неподвижно держит раскрытую книгу. Я неподвижно смотрю на него, мое тело кажется мне вязким, текучим. Он тоже смотрит на меня, пару раз пытается улыбнуться. Я сжала руки на коленях, одной ладонью обхватив другую. Я смотрю без улыбки. Я сознаю свою новую власть – и мальчик через проход от меня тоже. Не новая, конечно, даже, наверное, древняя, просто я никогда о ней не подозревала; власть уходить.

Я схожу на станции Вест Форс. Мальчик вытягивает шею. Открывает рот, когда я оглядываюсь на него, резко вскакивает, неловко бросается вперед, но двери уже закрылись.

Парнишка в метро тоже почувствовал это, через меня. Это, наверное, сочится из моих пор. За последние два месяца я каждую ночь узнавала о себе что-то новое, и подводное течение становилось сильнее с каждым часом; руки прижаты к кровати над головой, прерывистое дыхание, и в голове тикает: «Что-то новое». Новая власть: уязвимость, порочная разве что в силу своей безусловности, и тем не менее естественная, как трава или как асфальт в Нью-Йорке. Уходить. Возьми меня, все что угодно, сделай это, все, что угодно, возьми меня, все, что хочешь, убей меня, если захочется этого. Но только сначала привяжи меня. Посмотри, мои глаза закрыты, на моей щеке следы твоих пальцев, влажные волосы лежат там, где упали, когда голова откинулась на подушку. А лучше расскажи мне сначала, как будешь бить, расскажи шепотом, пристегни наручники к ножке стола и корми меня, скорчившуюся на полу. Я буду брать тебя в рот между кусочками печеной трески и жареной картошки, а ты – медленно приставлять стакан с вином к моим губам, пока оно не потечет по языку. Мои глаза закрыты, и тебе приходится определять, как близко поднести бокал, на меня нельзя рассчитывать. Вино течет по подбородку, и никто не вытирает его, а дальше, и одному богу точно известно, что будет дальше: толстые шрамы и сдавленный крик – в первый раз. Ты касаешься шрамов, я смотрю, как твой член снова растет, я смотрю, как ты касаешься шрамов, и чувствую, как он снова растет, мы не отрываем глаз друг от друга.

Прошли недели, и сдержать крик уже не получается. Может быть, добавить струйку крови? Каково это – ударить до крови? Когда тебе четыре, ты не можешь постичь, каково это – быть пятилетним. Если тебе никогда не приходилось кричать, когда уже нельзя не кричать, то ты не знаешь, что это такое. А я знаю – это все равно что кончить. Вдалеке раздается звук, он имеет какое-то отношение ко мне, но никакого отношения, конечно, ко мне не имеет – никакой моей ответственности. Мое тело поддается, сдается. Никаких ограничений. Какие-то странные звуки вдалеке, но на меня нельзя рассчитывать.

Позади – годы бесконечного притворства. Симуляции экстаза и жалкое, скудное ощущение контроля: пых-пых-пых… «О-ох, дорогая». Всего несколько лет назад один мужчина шептал своему лучшему другу, когда я переступала порог гостиной: «В постели – бомба». А я ни разу не кончила с этим человеком, ни разу за десять месяцев нескончаемых потуг, но он все равно остался доволен. Я смотрела на него сверху вниз, тяжело дыша, пока он кончал: прикрытые глаза, красное лицо, зато я контролирую ситуацию. И все. А этот может принять меня, взять меня, иметь меня, пусть забирает все, как же я этого жду.

«За гранью» – называется порнофильм, который идет на углу Бродвея и 44-й. За гранью, какой чудесный звук, он обещал, что мы сходим посмотреть. «Мы постоянно будем ходить в кино, – сказал он, – надо только пережить это, этот этап, на котором мы находимся». Он прав. Такой этап надо попробовать пережить. В глазах туман, в голове пьяный туман, а я несусь по узкому, извилистому краю обрыва, как будто это ровное пустынное шоссе, не замечая тумана и предупреждающих знаков. Он ведет меня, поддерживает меня, шаг за шагом, осторожно – совершенно трезв – и грань преодолена, потом еще одна, грани остаются на обочине. Я в открытом море. Через три дня я преступила свои принципы. Через два месяца я потеряла контроль над собой. Я давно перестала подсчитывать, сколько раз я кончила, сколько раз я говорила «прошу, не надо, ах, не надо». Я прошу каждую ночь, я рада просить. «Просишь чего», – шепчет он, и я снова кончаю, мой голос звучит издалека, это уже не мой голос. Каждую ночь мольбы, скрежет в горле, пустота в животе, липкие бедра, никакого контроля.

Слушай, Пресвятая Дева Мария, я теперь, как ты; мне уже не требуется контроль, он все сделает, он будет делать это, пока не убьет меня. Не сможет, не станет меня убивать, мы оба слишком для этого эгоисты. Так много способов заходить все дальше и дальше, вся жизнь впереди. Толстые рубцы и приглушенные крики – в первый раз. Мы вместе всего девять недель, и ушли далеко вперед от приглушенных криков. Есть бесчисленное множество вещей, которые способны сделать люди, их не обязательно убивать. Первая струйка крови – остальным несть числа. И на всякий случай: если все-таки убьешь меня, то тебе придется искать другую, а где еще найдется такая, как я?

В ту ночь его простыня была испачкана струйкой крови. Он коснулся ее пальцем, попробовал на язык и размазал последние капли по моему рту, наблюдая, как запекается кровь на моих губах, и перебирая мокрые от пота волосы у меня на лбу. «Тебе это и правда необходимо, – сказал он. – Ты одержима этим так же, как я. Иногда посреди дня я возбуждаюсь и долго не могу успокоиться, представляя, как далеко мы можем зайти». Он медленно сколупнул большим пальцем запекшуюся на моей губе корочку. «А иногда мне страшно… – Он засмеялся. – Слушай, там после ужина остался пирог. Давай доедим его и пойдем спать, ты становишься невыносимой с утра, если не выспишься».

Утром после завтрака я чистила зубы и начала плакать. Он позвал: «Ты готова? – и потом: – Пойдем, милая, уже без двадцати». Несколько минут спустя он зашел в ванную, поставил кейс на унитаз, забрал у меня щетку и, вытирая слезы с моих щек, сказал: «У тебя на 9:30 назначена встреча, ты забыла?» и «Что, черт возьми, такое?» Он поцеловал меня в обе щеки, надел сумку мне на плечо, поднял свой кейс и взял меня за руку. Он закрывал дверь ключом, а я плакала, мы шли к метро, и я плакала, и он произнес: «У тебя есть с собой солнечные очки?» Он достал их сам из кармана моей сумки и нацепил их мне на нос, не справившись с одной из дужек, потому что никак не мог отыскать мое правое ухо.

Я все еще плакала, когда мы выходили из вагона. Мы преодолели первую половину ступенек – я плакала, преодолели вторую – я плакала. За несколько метров до турникета он вскинул руки, схватил меня и резко повернул к переходу на другую половину платформы, и снова вниз по ступенькам, в метро, потом вверх на лифте и в гостиную. Он почти толкнул меня на диван и закричал: «Ты можешь сказать?» и «Что, к чертям, происходит?»

Я не знала, что происходит. Знала только, что не могу перестать плакать. В шесть часов я по-прежнему плакала, и он отвез меня в больницу; мне дали успокоительное, и чуть позже я уже не плакала. На следующий день начался курс лечения, который длился несколько месяцев.